Sunday, January 5, 2014

Глава VI. КОНЕЦ ГОРЛАГА

- 238 -
Как-то в самый разгар проводимых МГБ арестов врачей и травли евреев я встретился со своим старым знакомым Яковом Хайкиным — тем самым бывшим подполковником Хайкиным, который когда-то сразу по прибытии в Горлаг вместе со мной работал культоргом КВЧ, и поинтересовался у него, что он думает по поводу этой новой репрессивной акции. Хайкин дружески похлопал меня по плечу и, слегка подавшись ко мне, прошептал: „Скоро эти репрессии кончатся. Не сегодня — завтра Сталин сыграет в ящик".
         — Ой ли?! — Воскликнул я, не доверяя его ответу.
— Вот попомнишь мое слово.
А через три дня после этой встречи ранним утром, когда работяги в тревожном ожидании сигнала выходить на развод по-зимнему одетые, в бушлатах и валенках, лежали на нарах, он вбежал в барак и, возмутившись царившим в нем спокойствием, закричал:
         — Что же вы лежите!... Он умер... Слышите?! Он умер. И все мы вмиг, словно услышав известие о всеобщей амнистии, вскочили с нар и, не веря своим ушам, уставились на Хайкина. Яков Лазаревич стоял у открытой двери и, когда я встретился с ним взглядом, пояснил:
        — Только что МГБ получило радиограмму, — и тут же, вновь отыскав глазами меня, задорно вскинул голову и добавил, — вот как ему врачей сажать!
                                  
- 239 -
Новость эта ошеломила нас. Потрясенные ею, мы с минуту молчали, а потом вдруг все сразу заговорили и, не дожидаясь резавшего слух окрика нарядчика „Развод! Выходи строиться!", тотчас гурьбой повалили на выход. Одновременно с нами выходили люди и из других бараков и так же, как и мы, шумно разговаривая, спешили к проходной вахте на разводную линейку, рассчитывая услышать от присутствующих на разводе надзирателей подтверждение этой новости. Но у проходной, когда мы подошли к ней, было пусто; не видно было даже дежуривших вахтеров. Это обстоятельство насторожило нас. И громкий гул, стоявший над толпами заключенных, из конца в конец заполнивших линейку, несколько поутих. Люди сами по себе без всякой на то команды стали говорить вполголоса. А когда прибыл конвой численностью почти вдвое больше обычного, и из дверей проходной вышла группа офицеров, мы дружно повернулись лицом к воротам и над нашей длинной колонной повисла глухая, тревожная тишина. Мы замерли, в глубине души опасаясь, как бы соратники умершего вождя не вздумали справить по нем такую же кровавую тризну, какую некогда справили по своему кумиру сторонники римского диктатора Суллы, уничтожив, по заранее приготовленным проскрипциям, всех неугодных и подозрительных. Сталин, как и Сулла, был страшен даже после смерти. Он был страшен не только нам, но и эмгэбистам. Они тоже боялись, как бы не перегнуть палку. И в первый день его смерти опасались даже официально выразить свое отношение к случившемуся и объявить об этом людям. Весь день 6-го марта 1953 года в Норильске царила какая-то бередящая душу растерянность. Никто не знал, как ему быть: то ли плакать, то ли смеяться. И только поздно вечером, видимо, после получения соответствующей инструкции наконец-то осмелились вывесить приспущенные флаги с привязанными к ним черными лентами. А назавтра к столбу, стоявшему у запретной зоны лагеря, прикрепили громкоговоритель и предоставили нам возможность слушать трансляцию из Колонного зала Дома Советов, где стоял гроб с телом покойного. Звучали грустные мелодии грузинских колыбельных песен, менялся почетный караул, возлагались венки, мимо гроба проходили трудящиеся и многие навзрыд плакали. Плакали и в Норильске. И даже в лагере находились простачки, которые, внимая лившейся из громкоговорителя печали, не могли сдержать слез. Видя эту неподдельную скорбь невольно вспоминались стихи Некрасова:

- 240 -
Мир любит блеск, гремушки и литавры.
Удел толпы — не узнавать друзей,
Она несет хвалу, венцы и лавры
Лишь тем, чей бич хлестал ее больней.

Наверное, такова сила еще не изжитой в людях рабской привычки. И мы, оддавая должное этой силе, не осуждали людей за их душевную слабость и не возмущались, видя как они у гроба жестокого бога убивались в горе, рвали на себе волосы и подобно древним киевлянам, взывавшим к брошенному в Днепр Перуну: „Выдыбай Боже". Взывали, в отчаянии протягивая руки к гробу Сталина. Но не выплыл из Днепра Перун и не мог встать из гроба Сталин. И все мы — и те, что плакали, и те, что не плакали — когда наступил час похорон, высыпали из бараков в зону и стояли на ветру и морозе, слушая репортаж с Красной площади. Сталина помещали в Мавзолей Ленина. На траурном митинге выступали Маленков, Молотов, Берия. Они клялись продолжать его дело, заявляли, что внешняя и внутренняя политика останутся без изменений. Но ни один из них не объяснил, что именно он намерен продолжать и что конкретно будет оставаться неизмененным. Они говорили ничего не значащими общими фразами, не излагая никакой своей политической и социально-экономической программы. Или в силу ограниченности своих воззрений они ее не имели, или в силу каких-либо обстоятельств, связанных с борьбой за портфель вождя, не решались иметь. Даже Берия, будучи единственным из всех наследников вождя, который в   данный момент обладал реальной силой и властью — и тот не  выступал с открытым забралом; ему, к нашему удовольствию,  что-то мешало говорить твердо и прямо. Было очевидно, что   ни один из них не осознавал себя достаточно правомочным стать новым вождем. А поскольку два медведя аюдной берлоге не уживаются, такая очевидность позволяла нам с оптимизмом смотреть в будущее, надеяться на скорые перемены к лучшему в Московском Кремле и соответственно в нашей судьбе. И едва закончилась трансляция похорон, как кто-то подал Кауфману аккордеон и мажорный аккорд неожиданно разорвал было царившую тишину. Вперед вышел Михо Киладзе, он энергично взмахнул руками и на носках пройдясь перед Кауфманом, принялся лихо отплясывать лезгинку. Лагерники невольно подались ближе к Киладзе и Кауфману и, окружив их плотным кольцом, стали в такт движениям Михо ударять в

- 241 -
ладони, одобрительно выкрикивая: „Асса!", „молодца". Быстро стуча ногами и артистически выбрасывая руки, Михо как вихрь носился по кругу — и было в нем столько живости и молодого задора, что глядя на него, как он пляшет, казалось, что это пляшет очень счастливый человек. И многие из окружавших, заряжаясь его веселым молодечеством, тут же пускались в пляс и сами. Круг постепенно ширился, оживление нарастало и вскоре не было здесь ни угрюмых лиц, ни безучастных. Все мы вдруг почувствовали себя как-то легко и непринужденно, будто отодвинулась в сторону какая-то тяжелая глыба, что постоянно давлела над нами, угнетая и душу, и ум, и тело. И это наше новое самочувствие преобразило наши восприятия действительности, отчего и мороз вроде бы стал меньше, и день светлее, и жизнь показалась нам не такой уж мрачной, какой мы привыкли видеть ее. А на самом деле это был всего лишь мираж, порожденный жаждой жизни. Сущность действительности пока оставалась прежней, о чем тут же и напомнил нам часовой, стоявший на ближней от нас вышке.
— Прекратите! Или стрелять буду. — Крикнул он, возмущенный нашим весельем. Оно никак показалось ему кощунством, оно оскорбляло его лучшие чувства, испытываемые им в связи с похоронами Сталина, которого он почитал более отца и матери.
Щелкнул затвор. И тотчас, протяжно простонав, замолк аккордеон. Мираж Исчез. Все мы повернулись к часовому. Он не пугал нас. Он предупреждал всерьез. Мы это поняли, как только увидели его искаженное злобой, заплаканное лицо. Фанатик с таким лицом мог решиться на любое безумие. Его как-то нужно было остановить. А как? Ответа никто не знал. И мы замерли, когда вперед вышел Володя Трофимов — в прошлом студент Челябинского политехнического института.
— Что случилось, солдат? — Спросил он часового.
— И ты спрашиваешь?... — Выкрикнул часовой. — Ты ничего не видишь?... Не видишь, что весь народ, все люди земли плачут. У всех горе. А вы... Или вы взаправду враги народа? В такой день... Плясать.. Как же это можно?!
— Погоди возмущаться. — Прервал его Володя. — Мы совсем не такие, как ты о нас думаешь. Мы такие же, как и ты, только горе у нас с тобой разное. Недавно здесь в лагере умерли два старых большевика, — люди, которые вместе с Лениным в царских тюрьмах сидели, революцию делали, советскую власть создавали. Прощаясь с ними, мы плакали и ты видел это. Но ты

- 242 -
не плакал. Почему ты не плакал? Разве то горе было меньшим? Когда-нибудь, солдат, ты поймешь это. Время все высветит. А сегодня не обижайся на нас. Мы не враги тебе.
— Ладно. — Примирительно буркнул часовой. — Поживем — увидим, а пока приказываю разойтись или... — И он угрожающе повел автоматом. Но теперь этот его жест не пугал нас, мы отнеслись к нему равнодушно, как к какой-нибудь присущей краснопогонникам формальности. Однако, излишне искушать судьбу не стали, предпочли за лучшее послушаться приказа часового, уйти от греха подальше. Веселиться было еще рано — наследие Сталина по-прежнему давлело над всем живым, и нужно было ждать, когда время обнажит в нем темные пятна, увидев которые люди ужаснуться и станут отворачиваться от него, как от чего-то противного их человеческой природе. А что такое время наступит мы не сомневались и, перенося все тяготы лагерной жизни, ждали его, ждали с нетерпением, беспокойно, чутко прислушиваясь ко всякой мало-мальской новости, которая доносилась до нашей „огражденной от всех полосы". И ожидая, сложа руки не сидели — готовились быть в помощь всему свободолюбивому, что осмелиться выступить против жестокого режима и творимого в стране беззакония. В бараках происходили бурные дискуссии, люди пытались понять, что их ждет впереди и как им надлежит вести себя в предстоящем противоборстве со сталинистами. Суждениям и толкам не было числа — благо в очищенных от подонков и стукачей зонах появилась возможность говорить все, что думаешь. А говорить было о чем, неясных вопросов было более чем у Фомы слив; все для нас было покрыто мраком и, блуждая в нем, мы искали хоть сколько-нибудь удобный путь, ведущий к свету. Тон в этих поисках задавали украинцы — самая многочисленная и наиболее организованная национальная группа в Горлаге.
Большинство украинцев были уроженцами западных областей и сидели за участие в националистическом движении, как это было записано в их формулярах; определено де-юре. А де-факто все они сидели по подозрению за предполагаемое участие, а точнее за то, что проживали в районах, подверженных националистическому влиянию. Оуновцев в Горлаге, как и вообще в лагерях, было немного, считанные единицы, которые по разным причинам не смогли уйти с генералом Капустинским на Запад и были схвачены МГБ. Но эти немногие оказавшиеся в лагерях оуновцы — в Горлаге, — это профессор Лука Павлишин, краевые проводники

- 243 -
Герман Степанюк и Михаил Морушко, а также Евгений Горошко, Василий Николишин, Василь Корбут, Иван Столяр, Евгений Грицак и другие, стали притягательной силой и не только для украинцев, но для всех лагерников, которые болезненно воспринимали разницу между тем, что они собой представляли и тем, во что их превратили. В условиях жестокого произвола, выдаваемого за социалистическую законность, эти люди видели в них своих защитников и тянулись к ним, солидаризируясь с ними и поддерживая их. К ним с уважением относились даже русские, не желавшие слышать об украинском национализме, и даже созданная Смирновым партия прогрессистов-ленинцев; Иван Воробьев и Шебалков — в прошлом оба Герои Советского Союза; Иван Кузнецов и Павел Фильнев — в прошлом оба полковника Советской Армии; а также Владимир Русинов — до ареста учитель, уроженец пос. Чайковский Пермской обл.; Валентин Чистяков — инженер, кандидат в мастера по шахматам, уроженец гор. Воронежа; Иван Стригин — в прошлом офицер, уроженец г. Инза Ульяновской области; Леонид Быковский — студент Воронежского политехнического института; Владимир Трофимов и другие — все они были с оуновцами в дружбе, делились с ними и сокровенной мыслью и последней пайкой хлеба. И это было логично, поскольку в тот конкретный момент у всех нас был один конкретный враг — бериевское МГБ, а по отношению к нему все мы, независимо от идеологических воззрений, были едины, и все одинаково опасались, как бы этот враг не узурпировал власть и не довелось бы нам узнать еще более черные дни, чем те, какие мы знали до этого, И хотя нам было известно, что пуганая ворона и куста боится, но мы не куста боялись. Видя, как бериевцы после смерти вскормившего их отца день ото дня все наглели, не зная над собой никакой иной власти, кроме собственной, мы душой чуяли их устремления и по этому поводу двух мнений не было. Радостное возбуждение, которое охватило нас в первые дни после смерти Сталина, сменила тревога. Нас ожидала не свобода и даже не облегчение нашей участи, а новое тяжелое испытание. С каждым днем МГБ все туже зажимало гайки; оно, никак, в обеспечение торжества своей власти решило ужесточить режим.
В лагере снова получило статус законности кулачное право. От нас добивались рабского повиновения начальству. Всякое возражение надзирателями рассматривалось чуть ли не как бунт против советской власти и возражающего избивали с не меньшей жестокостью, чем это когда-то делали суки Цемстроя. По-

- 244 -
ложение наше стало такое, что хоть Лазаря пой. Однако никаких контрмер мы пока не предпринимали. Сдерживая свои эмоции, мы до поры молчали, считая, что МГБ и Берия опасны не только нам, но всем гражданам Союза, даже наследникам Сталина, и ждали когда те, устав терпеть их власть над собой, скажут свое слово. И в этих своих расчетах не ошиблись.
4 апреля 1953 года газета „Правда", извещая весь Союз, опубликовала Указ Президиума Верховного Совета СССР о прекращении из-за отсутствия обвинения возбужденного против врачей уголовного дела и об отмене Указа от 27-го января 1953 года о награждении орденом Ленина врача Тимощук, по доносу которой было возбуждено это дело. Снова в наших душах забрезжила надежда, что скоро разберутся и с нами, так же как с врачами. Однако, на фоне того произвола, что творили в лагере местные власти, надежда эта выглядела весьма призрачной и опытные лагерники не тешили себя ею.
Как-то вечером ко мне в барак зашел мой земляк, работавший здесь начальником стройучастка, Иван Наумович и в доверительной беседе сообщил мне, что генерал Семенов и полковник Желваков зачем-то уехали в Москву.
— Думаю, не за амнистией для нас. — Заметил Наумович.
Несколько позже об этом предупредил меня и Донич — он тоже был того же мнения, что от поездки в Москву наших начальников ничего хорошего ждать не следует. Старые лагерники интуитивно чувствовали надвигавшуюся беду. Интуиция их не подвела. По возвращении из Москвы Семенов лишил нас книг, газет, коммерческой столовой, запретил группами передвигаться по зоне. И снова с отбоя до подъема нас начали запирать в бараках, а конвой получил разрешение — при малейшем неисполнении его указания применять в отношении нас оружие. По сути дела, Семенов санкционировал необузданный произвол, и конвоиры не стали с нами церемониться.
Первые выстрелы прозвучали на Медвежке, в 1-ом отделении. Жертвами этих выстрелов стали два наших товарища. Их застрелил солдат-сверхсрочник при выходе на работу. В МГБ этот поступок солдата был одобрен и за образцовое несение службы ему был предоставлен месячный отпуск.
Следующим, кого поощрили таким отпуском, был начальник караула женского отделения. Самодовольно улыбаясь, он в упор застрелил бригадира 4-го отделения Алексея Болтушкина, когда тот обратился к нему с просьбой разрешить поговорить с женой.

- 245 -
Не удержался от соблазна получить возможность погостить дома у мамы и часовой, стоявший на вышке в оцеплении Горстроя. В самый канун 1-го мая — пролетарского праздника, — он застрелил работягу, ремонтировавшего леса на участке прораба Семена Бомштейна. Сразу после праздника часовой получил желанную возможность. Он выглядел счастливчиком. Ему завидовали его друзья — солдаты охранного дивизиона, и эта их подлая зависть во много раз увеличивала опасность, угрожавшую нашим жизням. И хотя мы стали остерегаться конвоиров, как могли старались не раздражать их, не бросаться им в глаза, при случае обходить стороной — ничего не помогало. Их желание получить отпуск превосходило наши старания.
Где-то примерно через неделю после выстрела на Горстрое начальник конвоя, сопровождавшего колонну заключенных, возвращавшихся с работы в 4-е отделение, остановил эту колонну и, действуя по своему усмотрению, выдернул из строя трех человек, в числе которых был старый лагерник Дмитрий Лебедев, и тут же, на виду у всех, короткой очередью из автомата уложил их на покрытую снегом землю, а потом, пнув носком сапога каждого из них и убедившись, что сработал на совесть, подал команду: „Вперед! Шагом, марш!" Понурив головы, люди послушно тронулись с места и медленно, цепляя ногу за ногу, потянулись в лагерь.
— Быстрей! Шире шаг! Подтянись! — подгоняя, кричали конвоиры.
Но люди продолжали идти, как шли. У них не было страха, у каждого душа была „гневна, грозна и надо бы громом греметь оттудова, кровавым лить дождям", однако, будучи со всех сторон окруженными автоматчиками, они молчали. И грозно было это наше молчание. Оно таило в себе бурю, но бериевцы, уверенные в своей силе и власти, считаться с этим не хотели и продолжали творить свое черное дело.
Очередными жертвами кровавого шабаша стали семь заключенных 3-го отделения. Их застрелили во время развода, при выходе из зоны; застрелил солдат из спецвзвода, недавно прибывшего в Норильск по личному указанию Гоглидзе.
И снова кровь товарищей обагрила заснеженную тундру; снова негодование обожгло душу. Но и на этот раз мы стерпели. Мы все еще чего-то ждали, надеялись, что не сегодня-завтра все образуется. Однако каждый новый выстрел убивал эту нашу надежду и мы все явственней чувствовали за своей спиной дыхание смерти. Это чувство донимало нас более чем голод: оно

- 246 -
лишало даже относительного спокойствия, а после последнего расстрела стало настолько острым, что каждый из нас показался самому себе живым смертником, а в каждом краснопогоннике мы увидели своего палача и относились к нему с ненавистью и презрением, будто солдат был тому причиной. Отныне, выходя на развод, мы опасливо косились не на начальство, стоявшее у ворот, а на конвоиров, стоявших за воротами и державших в руках автоматы. Кое-кто из лагерников даже обращался к начальству с жалобой на конвоиров и, не получив удовлетворительного ответа на свою жалобу и опасаясь оказаться один на один с конвоиром, тут же принимался взывать к своим товарищам, предлагая им не выходить на работу и требовать сюда московскую комиссию. Но большинство лагерников понимало, что корень зла далеко не в солдатах, что такое на первый взгляд безобидное требование может повлечь за собой непредсказуемые последствия. Это был бы бунт против существующего режима, на что большинство пока пойти не решалось и предпочитало терпеть, хотя терпение наше уже было на пределе. Все мы кипели негодованием; все были возбуждены сверх всякой меры; малейшая искра могла вызвать пожар. Эмгэбисты знали об этом. Однако, страдая чрезмерной самоуверенностью, выводов не сделали и вскоре такую искру высекли.
Это случилось 25 мая 1953 года в шесть часов вечера. Я в числе лагерников, работавших во вторую смену, находился в оцеплении Горстроя, расположенного в полкилометре от 5-го отделения и вплотную примыкавшего к центральной улице Норильска, на которой помещались Управление МГБ и ДИТР (дом ИГР). Было начало рабочего дня. Бригады, только что получив инструмент, разбрелись по объектам и приступили к работе. Задвигались краны, закрутились бетономешалки, загрохотали отбойные молотки. Мы строили город и, как уверяло нас начальство, строили для себя. Я этот город ненавидел и потому участвовал в его строительстве не сошкой, а ложкой. И в этот день я не последовал за бригадой на объект, а зашел в электромастерскую. Мне хотелось увидеться со своим земляком — Николаем Лисом. Однако в мастерской Николая не было, работяг — тоже. Решив обождать, я сел на верстак и мне вспомнилась краснопресненская пересылка и уголовник Федя Морозов. Тогда в этом мире отверженных я был еще зеленым новичком, а Федя, уже до этого не раз побывавший в гостях у кума, рассказывал мне о лагерной жизни. Из его рассказа представал передо мной какой-то поражавший мое воображение кошмар, в

- 247 -
котором пребывали не люди, а злые существа, отнимавшие одно у другого кусок хлеба. И, перебив его, я спросил:
—  Как же ты выжил?
— Я другое дело. — Ответил Федя. — А тебе будет трудно. Ты какой-то очень мягкий, доверчивый. А в лагере таким хана, затопчут. Разве что научишься терпеть или кто из людей пожалеет.
И в памяти всплыли все пережитые годы. Терпеть я научился. Но сколько же можно терпеть? И невольно мысленный взор вперился в день сегодняшний. Однако и здесь мне виделся все тот же кошмар, о котором когда-то повествовал Федя; только теперь в нем пребывали не злые существа, а такие же „мягкие", как и я.
Удрученный воспоминаниями, я поднялся и, чтобы как-то отвлечься от горьких дум, взялся было отпиливать втулку от зажатого в тиски куска трубы, как дверь шумно распахнулась и в мастерскую стремглав вбежали Тарас Супрунюк — тот самый карагандинец, который при знакомстве со мной в первой камере тюрьмы угощал чаем, и Толик Гусев — молодой парень, содержавшийся в Горлаге как член семьи врага народа.
— Да что же это творится? — Прямо с порога закричал Толик.
— До каких пор терпеть? Чего ждем?! Мусора лютуют, а мы?! — И, увидев, что я не понимаю, чем они возбуждены, тут же, горячо перебивая друг друга, сообщили, что несколько минут назад в 5-ом отделении, прямо в зоне застрелили четырех человек. Люди сидели на завалинке барака, греясь на солнце и мирно беседуя, и никто из сидевших даже ахнуть не успел, когда начальник конвоя дал по ним автоматную очередь. Наверное, этот начальник тоже рассчитывал получить отпуск и погостить у мамы. Но не все коту — масленица. На этот раз расчет не оправдался. Это возмутительное злодейство подняло на ноги всех лагерников 5-го отделения и явилось той искрой, из которой потом загорелось пламя. Оно переполнило чашу нашего терпения, вывело людей из равновесия и они, обуянные яростью, выбежали из бараков, столпились в зоне. Протестуя против оголтелого произвола, лагерники подняли такой отчаянный крик, что услышав его, только камень мог не содрогнуться.
—Що будэмо робить? — Сверля меня глазами, спрашивал Тарас. — Там, — он кивнул в сторону 5-го отделения, — люды кричать. Воны просять допомоги. Це наши браття!
И увидев, что меня бросило в жар и, поняв, что мне не до ответа, он выхватил из-за пояса финку и, выкрикнув „Будь, что

- 248 -
будэ!". тотчас вместе с Толиком выскочили из мастерской. А через минуту, волнуя и призывая, взревел мощный прерывистый гудок, поданный по их требованию машинистом комрессорной Горстроя. И хотя никаких общих указаний, как вести себя в подобной ситуации не было, и никто единой команды не подавал, все, однако, действовали согласованно. В каждой бригаде и даже звене нашелся человек, который сразу, как только заревел гудок, встал и крикнул, обращаясь к своим товарищам: „Кончай работать! Хватит! Наработались!" И когда гудок умолк, ни один кран не двигался, не стучал ни один молоток. Работяги группами и в одиночку тащились к двум уже достраивавшимся домам, из которых хорошо просматривалась зона 5-го отделения, где все еще стоял крик. Всем хотелось увидеть и понять, что там происходит. Они толпились у проемов окон, теснились на балконах, а кое-кто забрался на крышу и, махая флажками, пытался, пользуясь морской азбукой, связаться с кричавшими. Крик этот надрывал душу. Каждый слышал зов о помощи, рвался, чтобы как-то помочь товарищам, а помочь ничем не мог. И, слушая, в бессильной злобе скрипел зубами. И вдруг снова автоматная очередь. Люди на мгновение опешили, а потом как-то сразу закричали, и голоса полутора тысяч человек нашего оцепления слились в единый громкий протест с голосами двух с половиной тысяч лагерников 5-го отделения. И никто в данную минуту не думал об опасности, никому не была страшна смерть. Все мы были ослеплены охватившей нас яростью и кричали, поражая слух — и вольнонаемных жителей близлежащих домов, которые, прильнув к окнам или выбежав на улицу, сочуственно смотрели в нашу сторону, и эмгэбистов, которым не терпелось заткнуть нам рот. Но и те и другие молчали. Первые — осознавая свое бессилие; вторые — понимая, что сейчас пламя нашего гнева им не остановить, что сейчас любая акция, предпринятая ими против нас, только подольет масла в огонь и пламя это возгорится с еще большей силой. Бериевцам ничего иного не оставалось, как ждать, когда улягуться наши страсти. И они ждали, а мы кричали. Мы во всю силу своего голоса взывали к гражданским чувствам жителей Норильска и не успокоились даже тогда, когда нам удалось-таки связаться с лагерниками 5-го отделения и узнать от них, что возмутившая нас автоматная очередь была не очередным террористическим актом, а божьей карой — ею был убит стукач Абрамов, который, испугавшись возможного возмездия, вскочил в запретку. Движимые яростью, мы ничего не признавали, кроме ее самой и, несмотря на обнаружив

- 249 -
шуюся ошибку, продолжали кричать и кричали долго, пока не удовлетворились трусливой растерянностью краснопогонников и не дали им ясно понять, что играть с автоматом опасно. А потом мы гуляли по зоне оцепления; ходили толпами взад-вперед, словно по проспекту вечернего города и вызывающе громко разговаривали, нарочито демонстрируя перед конвоирами свою беспечность и пренебрежение к страху смерти. Мы как бы старались убедить их, что жизнь для нас не стоит ломаного гроша и терять нам нечего. Кое-кто даже пытался затянуть песню, но это было уже слишком, и он тотчас замолкал, остановленный укоризненными взглядами товарищей. На душе было муторно. Мы чувствовали себя так, как чувствует себя приговоренный к казни накануне исполнения приговора. И беспечность наша была всего лишь ширмой, за которой, пребывая в ожидании ответных мер МГБ, мы прятали свою тревогу. Мы тоже хотели жить. Но каждый из нас, сверяя свои желания с выпавшими на его долю испытаниями, не видел здесь разумного компромисса. Мнение это было выстрадано нами, и многие лагерники, одержимые им, предлагали иначе не разговаривать с бериевцами, как их же языком, поступая соответственно народной мудрости: как аукнется — так и откликнется". И при этом настаивали не ждать, пока жареный петух клюнет, а начать ковать в мастерских оружие и готовиться к прорыву проволочной изгороди. Обстановка в зоне была неспокойной. Вопреки нашей внешней броваде тревога бередила душу. И, видимо, в управлении МГБ это понимали.
В 11 часов вечера с миротворческой миссией к нам в оцепление Горстроя пожаловали: полковник Полтава, полковник Толмачев, Гумбин и начальники 4-го и 5-го отделений — Нефедьев и Ширяев. Увидев этих представителей власти, так и хотелось воскликнуть: „Ба! Знакомые все лица!" Всех их мы знали, как свои пять пальцев. Это были люди ограниченные и жестокие. Во всяком нарушении режима им чудился вражеский умысел, пресекая который они в каждом конкретном случае отыскивали зачинщиков и на них потом отыгрывались, считая их агентами мирового империализма. Общая масса людей ими в расчет не принималась, они рассматривали ее как стадо, послушное кнуту пастуха. И хотя почти каждый конфликт с нами убеждал их в противном, однако, в силу своей полицейской тупости, они продолжали поступать так, как это было вбито им в голову и предписывалось инструкцией. Войдя в зону, вся эта группа направилась не к нам, стоявшим у домов и ожидавшим их, а по рабочим

- 250 -
объектам в расчете, что работяги, оставленные на этих объектах для соблюдения порядка, не осмелятся перечить их требованиям и своей покорностью предоставят внушительный козырь в предстоящем разговоре с зачинщиками. И поначалу они могли быть довольными; все шло как было задумано, без какой-либо осечки. Они прошли на электроподстанцию и та... начала работать, потом зашли в компрессорную и компрессорная заработала, следом пустили котельную и бетонный завод и только после этого соизволили подойти к нам.
— Почему бросили работать? — Подойдя, загремел Полтава. — Это саботаж! Экономическая контрреволюция! Приказываю разойтись и приступить к работе!
Мы стояли густой толпой и в ответ на грозный приказ полковника никто из нас даже не переступил с ноги на ногу.
— Вы что же это? — Несколько умерив свой пыл, уставился на нас Полтава. — Отказываетесь повиноваться? Или, может, боитесь тех, кто подбил вас на этот бунт?
— Мы не бунтуем. — Возразил стоявший среди толпы Миша Куржак. И, подняв на Полтаву глаза, пояснил. — Мы рады были бы работать, да у нас опускаются руки. Зачем работать? Вы же нас за людей не считаете... Стреляете, как собак каких. Вы только что застрелили в пятой зоне четырех наших товарищей...
— Так это же в пятой зоне. — Прервав Мишу, вскинулся капитан Нефедьев. — Но почему тогда не работают бригады 4-го отделения? У нас, в четвертом, не стреляют. У нас — порядок.
Я сидел на бетонной балке, но при этих словах вскочил, словно больно ужаленный.
— Так это у тебя порядок?! — Выкрикнул я в лицо Нефедьеву. И дал волю своему негодованию. — А разве это не у тебя стреляли по людям в тюрьме?! Разве три человека, которых застрелил солдат по дороге в лагерь, были не из четвертого отделения?! Это разве не у тебя привязывают людей к саням и волоком тащат на работу?! Не у тебя ли надзиратели, как дикие янычары, лютуют от подъема до отбоя?! И у тебя — порядок?!
Такой неожиданно бурный выпад, излившийся на Нефедьева и иже с ним эмгэбистов, привел их в замешательство и до этого молча стоявшая наша толпа вдруг заволновалась и загудела; послышались крики:
— У нас нет больше сил терпеть ваши издевательства!
— Довольно с нас произвола!
— Никакой работы!

- 251 -
— Требуем московскую комиссию!
И тут же под аккомпонемент этих выкриков вперед вышел бригадир белорусской 23-ей бригады Иван Гальчинский. Он вопрошающе покосился на обескураженное начальство и, остановив свой взгляд на Полтаве, заявил ему:
— Вот что, гражданин полковник, пугать нас контрреволюцией — пустая затея. Мы уже пуганы. И если у вас не нашлось для нас лучших слов — разговор окончен. Мы требуем вызвать сюда московскую комиссию и до ее прибытия работать не станем.
Сделав это заявление, Гальчинский отступил шаг назад, повернулся к нам лицом и, бойко вскинув голову, крикнул:
— 23-я бригада на выход! За мной!
И тотчас 23-я бригада отделилась от толпы и последовала за своим бригадиром. Они в присутствии начальства вторично остановили компрессорную, котельную, бетонный завод и на этот раз остановили надолго. Отступать нам было уже невозможно.
В эту же ночь был образован забастовочный комитет в составе: Клятченко, Николишин, Кушта — украинцы; я и Семен Крот — белорусы; Трофимов, Иван Стригин, Смирнов — русские; Петрушайтис — литовец; Григорий Сальников — еврей; Роман Елоян — армянин; Гладысевич — поляк; Ахмед Гуков — чечен. В ту же ночь только что созданный комитет принял решение: требовать полномочную московскую комиссию и до прибытия таковой ни на какие соглашения с местными властями не идти и к работе не приступать.
           Рано поутру матрос Косьянов с помощью азбуки Морзе передал в 5-ое отделение сообщение о принятом нами решении и оттуда, с 5-го отделения, ответили, что они также создали забастовочный комитет и выдвигают такие же требования.
Забастовка набывала организованный характер. И когда это стало очевидным фактом, взбунтовалось 6-ое отделение, которое состояло из двух зон — каторжной и итээловской (исправительно-трудовой лагерь). Инициаторами выступили каторжанки во главе с Марией Нагорной и Анной Мазепа. Они сломали забор, разделявший зоны, и, соединившись с итээловками, также создали забастовочный комитет в составе: Мария Нич, Леся Зелинская, Мария Нагорная — украинки; Люда Сафронович — белоруска; Ирена Мартинкуте — литовка; Аста Тофри — эстонка, Лидия Дауге — латышка.
Узнав о бунте в 6-ом отделении, мы в Горстрое встретили это сообщение громким ликованием. На душе у каждого из нас

- 252 -
был праздник. К сожалению, этот праздник долго продолжаться не мог. С точки зрения МГБ — это был вражеский выпад против советской власти, пресечь который оно считало своим патриотическим долгом. Не изменило себе это ведомство и на этот раз.
           В 10 часов утра ворота нашего оцепления открылись и в зону вошли: директор Норильского комбината полковник Зверев, генерал Семенов, полковник Желваков и начальник Горстроя подполковник Муравьев. Все они шли вместе одной группой, а впереди их, соблюдая социальную субординацию, шел главный инженер Горстроя — бывший наш лагерник Якушев. Выказывая приличествующее такому высокому начальству почтение, им навстречу вышли — я, Куржак и Гальчинский. Поравнявшись с Якушевым, мы остановились, Куржак отрапортовал:
—Гражданин главный инженер! На вверенном Вам строительстве объявлена всеобщая забастовка.
         Якушев огляделся по сторонам и, чуть подавшись к нам, ответил:
— Спасибо. Большое спасибо. Довольно им произвольничать! Молодцы! Я одобряю...
         Но времени для излияния своих чувств у Якушева уже не было и я прервал его.
— Гражданин главный инженер, сзади подходят ваши. Проходите мимо.
Якушев понял меня и, согласно кивнув головой, пошел вперед. А мы остались стоять, ожидая Зверева и его компанию.
Подойдя к нам, Зверев окинул нас недобрым взглядом и презрительно ухмыльнулся.
— Это что — передовой пост?
— Напрасно иронизируете, гражданин полковник. — Заметил ему Гальчинский. — Это предупредительный пост.
—Гм... — Зверев похмурел и уставился на Гальчинского. — И о чем же вы хотите предупредить нас ?
— А чтобы вы, гражданин полковник, в разговоре с людьми не зарывались и вели себя корректно, не допуская оскорбительных выпадов. — Ответил Гальчинский и, бросив на Семенова пытливый взгляд, пояснил. — Люди очень озлоблены. Они считают генерала и вас виновными в творимом здесь произволе и расстрелах и любая ваша неосторожность...
— Какая неосторожность?! — Побагровев, заревел Зверев. — Вы провокаторы! Я буду говорить с работягами! Они знают меня. — И, не став более слушать нас, энергично направился к толпив-

- 253 -
шимся невдалеке людям. Следом за ним, обогнав нас, пошли и Семенов с Желваковым и Муравьевым. Толпа притихла. По тому, как все они шли, оставив нас далеко позади себя, люди поняли, что между нами и ими произошла размолвка, и насторожились.
— Здорово, молодцы! — Остановясь у толпы, гаркнул Зверев. Но в ответ никто не обронил ни звука. Молодцы молчали. И Зверев обмяк.
— Вы что же это, братцы — меня не узнаете?
— Почему не узнаем. — Послышалось из толпы. — Узнали.
— Так в чем же дело? — Оживился Зверев. — Давайте разберемся. Вы же хорошие работяги. Я было премировать вас хотел, уже посылки для вас приготовил, а вы... Что случилось?
— Интересно у вас получается. — Как бы недоумевая, обратился к Звереву Николишин. — Ты за хорошую работу посылки нам давать собирался, а вот он... — Николишин кивнул в сторону генерала Семенова и компании, — перестал платить нам за работу, лишил книг, ларька, запретил переписку с родными, лютует в лагере как волк в овчарне и потихоньку постреливает нас, будто дичь какую. Что ж это между вами случилось? Разнобой выходит. Ты вроде за справедливость, а он беззаконничает.
— Никто не беззаконничает. — Прервал Николишина Семенов. — За совершенное вчера преступление начальник конвоя будет отдан под суд, а относительно ограничений, которые вас возмущают, то эта мера временная: введена она ввиду чрезвычайного положения и в строгом соответствии с постановлением, подписанным начальником ГУЛАГа генерал-лейтенантом Долгих.
— Ага! — Догадливо воскликнул Вася Лубинец, — так это значит Долгих повинен в творимом здесь произволе. А вы вроде сбоку-припеку, только исполнители. В таком разе, — повысив голос, заявил Лубинец, — нам с вами говорить не о чем. Вызывайте сюда Долгих и представительную московскую комиссию, желательно комиссию ЦК.
Толпа колыхнулась и сотни людей, подхватив это заявление Лубинца, закричали, требуя московскую комиссию.
— Погодите! — Выбросив вперед руку, крикнул Зверев. И когда люди умолкли, он принялся доказывать, что протестуя подобным образом, они ничего не добьются, что им лучше прекратить волынку и, если они это сделают, обещал самолично рассмотреть их жалобы и удовлетворить законные претензии.
— Ну, так как, молодцы, ссориться или мириться? — Выкрикнул он в заключение и впился глазами в Аношкина. — Вот ты, старик, как думаешь?

- 254 -
— Я то что. — Развел руками Аношкин. — Я думаю, что оно мириться бы лучше. Да только не видел я мира между лисом и петухом. Не бывает такого мира. И все-то ты, гражданин полковник, врешь, все-то твои слова — это лисья хитрость, употребленная тобой затем, чтобы успокоить нас да потом потуже затянуть на нашей шее петлю. Не верим мы тебе.
— А кому же вы верите ? — Прищурив глаза и устремив их на Аношкина, спросил Желваков.
— Себе верим. И только себе.
— А может вовсе не себе, а вот тем провокаторам... — и Желваков указал пальцем туда, где стояли я, Куржак и Гальчинский... — которые подбили вас на этот преступный саботаж?
— Преступный?! — Вскрикнул Аношкин. — А расстреливать невинных людей — это не преступно?! А морить в карцере, а рубашку одевать, к саням привязывать — это не преступно?! И может не вы провоцируете на эти преступления солдат и надзирателей? Как же вы такие можете приходить к нам, смотреть нам в глаза, красивые речи баять, да еще пальцем показывать на людей, которые по сравнению с вами — ангелы Божьи? Эх вы! — Аношкин в отчаянии махнул рукой и круто повернулся к лагерникам.—А вы что стоите — уши развесили?! — Крикнул он притихшим людям. — Расходитесь! Здесь некого слушать. Все расходитесь!
И через несколько минут на площадке перед домами остались только четыре эмгэбэшника, главный инженер да нас трое.
— Не вышел из тебя, гражданин полковник, дипломат. — Заметил Звереву Миша Куржак. — А мы тебя предупреждали.
Зверев зло покосился на нас, но ничего не сказал и вместе со всеми пошел к выходным воротам.
Теперь, соблюдая социальную субординацию, главный инженер шел позади всех, а за ним шли мы втроем, являясь как бы спецарьергардом, прикрывавшим бесславный уход из зоны высокого начальства и непозволявшим этому начальству встретиться со стукачами. Это было невероятно. Губернатора Таймыра выпроваживали работяги, а он терпел подобное унижение! Во все глаза смотрели на это парадоксальное зрелище заключенные 9-го отделения Норильлага, которые работали на строительстве дома, возводимого рядом с нашим оцеплением. Их потешало это зрелище, но, видя его, они ничего в нем не могли понять. И как только Зверев и компания, сев в машины, уехали, нас окрикнул какой-то их бригадир.

- 255 -
— Что у вас происходит? — Спросил он.
— Забастовка. — Ответил я бригадиру. И коротко объяснил ему, что за забастовка, из-за чего и во имя чего, призвал его поддержать нас, подать свой голос против произвола и в защиту заключенных, сидевших по статьям, не подлегавшим амнистии, а именно: по 58-й, 193-й (за дезертирство) и Указу от 7-8 августа 1932 года (за хищение социалистической собственности) и требовать пересмотра дел по этим статьям.
Бригадира агитировать было не нужно. Выслушав меня, он повернулся к своим людям и приказал им сдать инструмент и построиться. А когда те выполнили его приказ, обратился к конвоиру:
— Начальник! — Крикнул он ему. — Уводи в зону. Работать не будем. Мы все тут одной веревочкой связаны; нам здесь друг без друга нельзя.
Поведение этого бригадира и отношение к забастовке главного инженера Горстроя ободрили нас. Стало очевидно, что люди Норильска сочувствуют нам и многие готовы поддержать нас практически, лишь ждут нашего твердого слова. И мы с таким словом медлить не стали.
В 13 часов над Норильском появился первый бумажный змей с 80-ю листовками, перевязанными подожженным ватним шнуром. В определенное, точно рассчитанное время, шнур перегорал, освобождая листовки, и ветер рассеивал их в заданном районе. Змей был одной из тех выдумок, на которые, говорят, голь богата, и отныне мы запускали его ежедневно, информируя норильчан о положении в нашем оцеплении и в зонах 5-го, 6-го, а также 4-го отделений, об обстановке в которых мы узнавали от повара, привозившего в оцепление кормежку.
Этим поваром являлся бывший иранский летчик. В 1948 году во время ночного полета он сбился с курса и был принужден совершить посадку на одном из аэродромов в Армении. На запрос иранского правительства о пропавшем в советском небе самолете компетентные органы ответили, опубликовав ответ в газете „Правда", что самолет разбился, летчик погиб. А чтобы эта версия никем не оспаривалась, в кабинетах МГБ Абдуллу преобразили в Кузьму, дали ему русскую фамилию и в таком виде доставили в Горлаг, где он стал нашим поваром. И никого не смутило то обстоятельство что этот кабинетный Кузьма совсем не знал русского языка. Видимо МГБ считало, что лагерь восполнит этот пробел. Однако, прибыв в лагерь, Абдулла замкнулся в себе и учиться русскому языку не стал. За три года пребывания

- 256 -
с нами он не научился по-русски даже правильно ругаться и разговаривал с нами больше жестами и мимикой, чем словами. Обыкновенно такая его речь забавляла нас, вызывала улыбки, но во время забастовки эта речь стала единственным источником, из которого мы могли получить сведения о том, что делается в 4-м отделении. И слушая ее, мы не улыбались, а по-настоящему ломали головы, стараясь в меру наших лингвистических способностей разобраться в том, о чем он нам рассказывал. А разобраться было непросто.
— Там.. вычор.. лагеря. — Говорил он нам, приехав с обедом в первый день забастовки, 26 мая. — Конвой на вышке бух-бах стрелил Петра Климчук. Люди злой, крычат. И начальник злой, кричит. Начальник хочет Климчук взять. Люди не хочет. Сыгодни зона, на стол.. гроб... Люди ходят у гроб... на коленки... Плачут... Все плачут. Скоро три часа. Похороны. Просил пять минут всем похороны Климчук. Будет большой гудок. Зона гулок. Похороны пять минут... Три часа. — И взявшись руками за голову, застонал. — Ой-е-ой. Горе. Люди, горе. Большой хипиш. Ой-е-ой...
А через двадцать минут, обсудив это сообщение Абдуллы и придя к единому мнению относительно его содержания, мы передали на 5-ое и 6-ое отделение следующее:
— Вчера, вечером, в 4-ом отделении застрелили Петра Климчука. Хоронить будут в зоне сегодня в три часа дня по гудку котельной отделения. Просят во время похорон Климчука всем почтить его память пятиминутным молчанием.
Климчука в нашем отделении знали многие и все, кто знал его, сожалел, что в эту минуту не был в отделении и не мог проститься с ним. Знал Климчука и я. Он был моим первым знакомым из карагандинского этапа. В оцеплении царило уныние. Люди говорили вполголоса, а то и совсем шепотом. Словно покойник лежал здесь, а не далеко в отделении. И чем меньше оставалось до трех часов, тем становилось все тише и все большее число зэков выходило из домов в зону и молча теснились у стен на солнечной стороне зданий. Люди ждали похорон. Но каждый в тайне надеялся, что, может, все это и неправда, что может нерусский чучмек напутал или его неправильно поняли. К сожалению, это была правда.
В три часа, больно тронув душу, тишину разорвал далекий глухой гудок. И тотчас, вторя ему, заревел гудок нашей компрессорной. Во всех зонах двадцать тысяч человек в одно мгновение

- 257 -
сняли шапки и, выпрямившись, застыли на месте. Нервная спазма сдавила горло. Люди всхлипывали, у большинства по щекам катились слезы. Впервые мы официально хоронили своего товарища и, оплакивая его, оплакивали и десятки тысяч других, похороненных у Медвежки. Все они стали жертвами произвола, погибли безвременно, будучи лишенными имени. Они взывали к отмщению. И, роняя слезы, мы вместе с тем кипели негодованием. В эти скорбные минуты похорон Климчука каждый из нас, пока еще оставшихся в живых, давал себе клятву никогда не забывать этого нашим тюремщикам и делать все, что в силах, чтобы сдержать свою клятву.
         И мы сдержали. Вскоре после похорон снова взвился в небо наш бумажный змей с листовками, а на стене, обращенной к Норильску, появился десятиметровой длины лозунг: „Граждане Норильска! СолДщайте UK партии и ООН: нас морят голодом и убивают. Мы просим помощи".
         Эмгэбисты нервничали. Наши действия выводили их из себя. Они понимали опасность, заключавшуюся в этих действиях, но не могли найтись, что предпринять, чтобы как-то образумить нас и заставить прекратить волынку. Они бились над неразрешимым для себя вопросом. А между тем во всех районах Норильска читали наши листовки, а забастовка ширилась.
27 мая не вышли на развод лагерники 1-го и 3-го отделений Горлага. Комбинат, жизнедеятельность которого всецело зависела от жизнедеятельности лагерей, остановился. Погасли отражательные печи, замерли конвертора, перестали дымиться трубы медеплавильных заводов, никелевого, БОФа; умолк рабочий шум в рудниках и на стройплощадках. Норильск бастовал. Это была коллективная солидарность товарищей, одинаково уставших терпеть разнузданный произвол местных властей. А по мере того, как росла эта солидарность, властям все более становилось очевидно, что им своими силами с нами не справиться. Однако, несмотря на очевидное, вызывать представительную комиссию не спешили; они боялись, что не смогут дать удовлетворительного объяснения случившемуся, и комиссия может заняться поисками такого объяснения в их непосредственных действиях. А такие поиски ничего хорошего им не сулили. У них во всех было рыльце в пушку и, выбирая из двух зол меньшее, генерал Семенов предложил авантюру. Он вызвал к нам не комиссию, как мы этого требовали, а замминистра цветной металлургии генерал-

- 258 -
лейтенанта Панюкова, который долгое время был директором Норильского комбината и славился своим либерализмом. Особенно тепло отзывались о Панюкове инженерно-технические работники (ИТР). По их словам, он дорожил ими и, используя их по специальности на строительстве БОФа и 2-го никелевого завода, требовал, чтобы оперативники и надзиратели излишне не докучали им своими грубостями и притеснениями. Они считали Панюкова толковым начальником, умеющим ладить с людьми и его директорство вспоминали как наиболее благополучное время в своей лагерной биографии. Тогда, в его бытность директором, заключенные профессора — Юшко и Шейко-Сахновский, — преподавали в горно-металлургическом техникуме, а Станислав Михайлович Бигель помещался в одном кабинете с полковником Агафоновым — заместителем Панюкова. То было время, когда в связи с государственной необходимостью, вызванной послевоенной разрухой, мирно уживались вместе хищники и их жертвы. Но то время давно миновало. Следуя доктрине Сталина, гласившей, что чем ближе к социализму, тем ожесточеннее классовый враг, МГБ все поставило на свое место.
В Норильске были созданы Горлаг и Цемстрой и профессора Шейко-Сахновский и Юшко, как и все ИТР, уже не только не пользовались никакими привилегиями, а были зачислены в разряд самых опасных врагов народа и теперь возглавляли забастовку. Для них при этих новых отношениях, которые на данный момент установились между лагерниками и администрацией, генерал Панюков уже не мог быть авторитетом. Протестуя против насилия и произвола, мы одинаково протестовали и против того, чему нас подвергали сегодня и против того, что пережили вчера. А Панюков был всего лишь авторитетом пережитого нами вчерашнего дня. К сожалению, генерал Семенов этого не понимал. Он считал, что Панюков сумеет договориться с когда-то работавшими вместе итээровцами, а те, сделавшись штрейкбрехерами, внесут разлад в наше единство и мы вынуждены будем прекратить забастовку. Не сомневался в успехе этого предприятия и сам Панюков. Получив от Семенова сообщение о волынке, он тотчас вылетел в Норильск и 29 мая в сопровождении Зверева, Семенова и большой свиты старших офицеров МГБ прибыл в наше оцепление.
Увидев его, мы все, находившиеся в оцеплении лагерники, собрались на расчищенной площадке, впереди уже обжитого нами дома.

- 259 -
— Что же вы такое, сыночки, затеяли? — Спросил он, подойдя к нам и, видимо, сознавая себя нашим отцом и благодетелем.
— Захотели людьми называться. — Сделав шаг вперед, пояснил ему Куржак. И тут же добавил. — А вот сыночками твоими не хотели бы быть.
— Чем же это я не угоден вам?
— Слышали мы от людей, — отвечал Куржак, — что будто когда твой родной сын на фронте был, ты, будучи здесь, в Норильске, жену у него увел. А потом, когда твой сын захотел увидеться с тобой и поговорить, ты его дальше Игарки не пустил и он месяц сидел на Игарке, ждал — не потеплеет ли отцовское сердце. Но, видно, на полярном морозе твое сердце заледенело и он так и уехал, не повидав отца. Это правда?
Панюков недоуменно развел руками.
— Я не понимаю, какое имеет отношение эта правда к тому, что вы затеяли?
— Простите, гражданин генерал. — Вызвался ответить Панюкову Гальчинский. — Прежде чем разговаривать с вами, мы хотели убедиться — можно ли вам верить. Оказывается — нельзя. Если уж вы такое с сыном сотворили, то чего же нам ждать от вас?
— Да при чем здесь мои отношения с сыном? — Возмутился Панюков. — В конце концов это мое личное дело. А верить мне или не верить — вы спросите об этом своих старших товарищей. Меня в Норильске знают многие и я не прячу от них свои глаза. — При этих словах он бойко вскинул голову и, шаря по толпе глазами, выкрикнул. — Есть здесь ИТР, которые работали вместе со мной?
Вперед вышли Донич, Шейко-Сахновский и Клятченко.
— Владимир Дмитриевич, — обратился Панюков к Доничу, — надеюсь, тебя не нужно убеждать, верить мне или не верить, ты меня знал не один год. Так скажи мне, что здесь происходит? Почему комбинат остановили?
— Вот эти все люди, — Донич указал головой на нашу толпу, — не хотят более терпеть беззакония и требуют пересмотра дел в открытом суде по месту их прежнего жительства.
— Вы это серьезно?
— Как видите — серьезнее некуда.
— А как вы лично к этому относитесь? Донич поднял глаза и впился ими в Панюкова.
— У меня, гражданин генерал, к вам особый счет. Вы узурпировали власть и обошли идеи Октябрьской революции, за ко-

- 260 -
торые я всю жизнь боролся в рядах сторонников Ленина. Я буду требовать не только пересмотра дела, которое, кстати, состряпано курам на смех...
— Требуйте. — Прервал Донича Панюков. — Но не нарушайте порядок. Не останавливайте комбинат, когда стране дорог каждый килограмм меди и никеля. За такое — знаете... — И он перевел свой взгляд на Шейко-Сахновского. — Я думаю, вам, профессор, объяснять это не нужно?
— Почему же. — Возразил Глеб Павлович. — Объясните. И я послушаю. Только хочу вам сказать со всей определенностью: пока не приедет сюда московская комиссия и не удовлетворит наши претензии — мы забастовки не прекратим.
— Как?! — Опешил Панюков. — И вы туда же, заодно с ними? Ничего не понимаю. Я не узнаю вас. Вы всегда были таким рассудительным и вдруг... Какая бешеная собака вас укусила? Вы потеряли чувство реальности, забыли, где находитесь и подняли голос против советской власти...
И толпа, услышав в словах Панюкова угрозу, сразу задвигалась и громко закричала, требуя прекратить переговоры.
— С кем здесь разговаривать? — Кричал Слава Жиленко. — Это такой же ворон, как и Семенов. Они друг другу глаз не выклюют.
— Братцы! — Взывал к людям Толик Гусев. — Кончай с ним баланду травить. Он произвол мусоров считает советской властью. Кого слушаем?!
— Довольно нас пугать! — обращаясь одновременно и к Панюкову, и к лагерникам, закричал Касьянов. — Здесь нет больше трусов. Смерть или свобода!
И десятки людей, подхватив этот брошенный Касьяновым призыв, принялись скандировать: „Смерть или свобода!"
Было очевидно, что визит Панюкова не оправдался. Более здесь ему делать было нечего. Излишне возбужденные люди вряд ли смогли по достоинству оценить его красноречие. И поняв это, он перекинулся двумя-тремя словами со Зверевым и Семеновым, и, видимо, придя с ними к общему согласию, ушел из оцепления; ушел дипломатично, даже не бросив на нас косого взгляда, как будто наше поведение при встрече с ним нисколько не задело его самолюбия. А на самом деле, уйдя от нас, как побитый пес, он был вне себя от распиравшей его злобы. Особенно его донимало поведение некогда покорных ему итээровцев — Донича, Шейко-Сахновского, Клятченко. Он не мог забыть их вызывающе-сме-

- 261 -
лых речей и, горя нетерпением показать им кузькину мать, тут же распорядился подбросить во все лагеря и оцепления листовки к работягам не слушаться провокаторов ИГР, объединятся против них и убегать из зоны. А чтобы стимулировать такие действия работяг, приказал генералу Семенову собрать под свое личное командование офицеров, внезапно ворваться с ними в какое-нибудь отделение, захватить итээровский барак, взять его жителей и, научив их начальство любить, заставить выступить против своих единомышленников. Панюков все еще рассчитывал, что он сможет „без драки попасть в большие забияки" и, движимый оскорбленным самолюбием, спешил не упустить такой шанс. Не одолев нас мытьем, он решил сделать это катаньем.
И уже вечером 29 мая в нашем оцеплении и во всех отделениях Горлага появились листовки. Однако ожидаемых беспорядков не случилось. В лагерях продолжало царить единство. Ни один заключенный из зоны не побежал. Напротив, эти листовки возмутили работяг. Они усматривали в обращенных к ним призывах унижение своего достоинства и еще сильней тянулись к ИГР.
Во всех отделениях стихийно возникли митинги, на которых лагерные остряки, протестуя против этого унижения, вызвались отплатить МГБ такой же монетой; и тут же, на митинге, писали ответ, не скупясь на выражения, вроде тех, что содержатся в письме запорожцев к турецкому султану. И в тот же вечер такой наш ответ был отдан на проходную для передачи его генералу Панюкову. Мы надеялись, что подобный ответ вразумит Панюкова, даст ему ясно понять, что единство наше — не колосс на глиняных ногах и коварством его не сломить. Но Панюков, видно, был из породы Скотининых — крепок не умом, а лбом и от своего принятого накануне решения не отступил.
В 10 часов утра 30 мая к воротам 5-го отделения подъехали четыре пожарные автомашины и сразу за ними туда подошел большой, около трехсот человек, отряд офицеров, предводительствуемый генералом Семеновым, и тотчас поднятые по тревоге все лагерники, выскочили из бараков и густой стеной расположились напротив ворот во всю ширину зоны, перекрыв таким образом все пути в лагерь, в том числе и к итээровцам. Застать их врасплох не удалось. Но генерала Семенова это обстоятельство не смутило. За многие годы работы в органах ему не однажды приходилось обламывать рога взбунтовавшимся зэкам и по опыту он знал, что такие зэки мнили себя героями лишь пока их по настоящему за жабры не брали. Но как только несколько десят-

- 262 -
ков надзирателей врывались в зону и принимались за них всерьез — как от геройства не оставалось и следа. Нас он видел такими же героями. И имея под своим началом не десятки надзирателей, а сотни офицеров, в успехе не сомневался.
Обратившись к начальнику охраны, он приказал открыть ворота и, увлекая за собой офицеров, решительным шагом направился к молча стоявшим лагерникам.
— Ложись! — Гаркнул он, подойдя к ним.
Но лагерники, как стояли стеной, так и продолжали стоять. Никто из них даже не шевельнулся.
— Приказываю — ложись! — Повторил генерал и тут же, остановясь, резко повернулся к офицерам. — Взять их! — Скомандовал он офицерам.
           Но в то же время раздался зычный голос какого-то лагерника:
— Бей их!
И случилось непредвиденное. Офицеры остановились, а стена заключенных дрогнула и двинулась на них, охватывая их с флангов и беря в клещи.
— Отрезай от ворот! — Продолжал кричать тот же лагерник.
— Не выпускать из зоны! Смерть палачам! И генерал Семенов вдруг поняв, что это не прежние времена, и испугавшись возможности оказаться в неприятном положении, бросился бежать. А вслед за ним, толкаясь и обгоняя друг друга, побежали и офицеры.
Лагерники заулюлюкали и, все плотнее сжимая их с боков, угрожающе кричали: „Тормози их! ... Держи! ... Бей!"
А на самом деле они никого не тормозили, не держали и не били. Они только кричали. Но охваченные паникой офицеры этого не замечали и, слыша эти крики, спешили побыстрее унести из зоны ноги. Не заметили этого и пожарники. Увидев, что стена лагерников двинулась, а генерал повернул к воротам, они, не раздумывая, запустили моторы и холодной водичкой из четырех брандсбойтов принялись поливать и чужих, и своих, в связи с чем паника среди офицеров усилилась. Они начали скользить и падать — и вмиг из чистеньких стали грязненькими; из гордых орлов, какими они входили в зону, вдруг на потеху лагерникам превратились в мокрых куриц, убегавших из чужого двора. Видеть такое их бегство было нашей сокровенной мечтой. И, наблюдая за ним, мы в своем оцеплении испытывали такой же душевный подъем, как и наши товарищи в 5-ом отделении, и вместе с ними, подпугивая офицеров, кричали: „Держи их!...

- 263 -
Смерть палачам!.." А едва ворота в отделении закрылись и уехали пожарные машины — тотчас торжествующе заревел гудок нашей компрессорной и вскоре над Норильском появился наш змей с листовками, в которых мы извещали норильчан о провокационных действиях Панюкова и Семенова и просили сообщить об этих действиях ЦК партии.
Однако все эти наши контрмеры Панюкова не вразумили. Он все еще надеялся усмирить нас своей властью и, закусив удила, от одной авантюры бросился в другую.
Вечером 30 мая он выступил по громкоговорителю и, излив на нас свой гнев и свою досаду, посоветовал нам помнить, что покорный теленок двух маток сосет, а бодливого бычка на бойню отправляют. Но и на этот раз мы его не послушались. Более того, вопреки его увещеваниям, мы официально отказались признавать существующие в Норильске власти и во всех отделениях и нашем оцеплении вывесили черные флаги. Не смог Паню-ков помочь своему другу генералу Семенову. Мы оказались ему не по зубам. И как не ловчил Семенов, а пришлось все-таки обращаться по инстанциям.
31 мая в Норильск прилетел генерал Гоглидзе. Увидев черные флаги, он сердито нахмурился, а узнав, что под этими флагами стоит более тридцати тысяч человек, пришел в неистовство.
— Это бунт! Вражеская вылазка! Как можно допустить такое!... — Кричал он на Семенова и Желвакова. — Немедленно, сейчас... подавить и порядок навести! Законный порядок!
Неистовствуя, Гоглидзе был более подвержен одолевавшим его чувствам, чем разуму. И когда Семенов, объясняя обстановку, сказал ему, что без удовлетворения наших требований или применения против нас оружия, здесь ничего сделать невозможно, он пренебрежительно махнул рукой.
— Глупости это. Такое мальчишка сказать может, а не генерал. Вы разучились работать. Не с того края беретесь. — И тут же вызвался лично показать, с какого края надлежит браться и что нужно делать.
Подопытными крайними он избрал нас — заключенных, находившихся в оцеплении Горстроя. Будучи, видимо, в черте города, мы более других мозолили ему глаза, а наш флаг, прикрепленный к макушке крандеррика, действовал на него, словно красный плащ на обозленного быка.
Прибыв в наше оцепление, Гоглидзе приказал нам выйти из зоны и тем самым освободить производственный участок, иначе,

- 264 -
предупреждал он нас, дальнейшее наше пребывание здесь будет рассматриваться как контрреволюционный саботаж. После непродолжительного обсуждения мы решили не испытывать судьбу. А едва вышли и построились в колонну, он обратился к нам, призывая нас прекратить бунт и обещая тем, кто сейчас при нем откажется бунтовать, золотые горы, вплоть до пересмотра дел. Но люди хорошо знали цену обещаний Гоглидзе, и ни один заключенный на уговоры не поддался. Мы стояли на своем, требуя полномочную комиссию. Ни уговоры, ни обещания на нас не действовали, и он, наконец, в сердцах махнув рукой, приказал увести нас в лагерь. А когда, соответственно его приказу, наша единая колонна разделилась на две и одна двинулась в сторону 5-го отделения, а вторая — 4-го, неожиданно грянула песня:
Добры дэнь, маты,
Украина рыдна моя...
Это запели наши товарищи, которые во время пребывания Гоглидзе в оцеплении Горстроя сидели и стояли на крышах бараков 5-го отделения и не сводили глаз с нашего оцепления. Своей песней лагерники 5-го отделения выражали радость, что нам удалось устоять перед очередным искушением дьявола и без потерь возвращаться в лагерь.
С такой же радостью встретили наше возвращение и товарищи 4-го отделения. Едва наша колонна оказалась на виду у лагеря, как, приветствуя нас, заревел гудок котельной, и все, кто мог ходить, высыпали в зону и ликующие крики огласили тундру. Нас встречали так же восторженно, как когда-то Москва встречала челюскинцев, снятых со льдины. И хотя нам не бросали под ноги цветы и нас не снимали кинооператоры, однако оказанный нам лагерниками прием был едва ли менее щедрым чем тот, который был когда-то оказан челюскинцам, мужественно вытерпевшим выпавшие на их долю бедствия. Нам крепко жали руки, с нами делились гарантийной горбушкой, а повар Абдулла-Кузьма сварил для нас гороховую кашу и выдал по кусочку горбуши.
Нас чествовали как героев. С нашим возвращением всем стало очевидно, что Гоглидзе и местные эмгэбисты боятся применить против нас оружие — и люди повеселели. Появилась надежда, что правда восторжествует. И, согреваемые этой надеждой, лагерники выглядели именинниками. Все были возбуждены и радостны. У всех было приподнятое настроение. Впервые мы почувствовали себя хозяевами положения. Отныне лагерная админист-

- 265 -
рация и действующие заодно с ней Панюков и Гоглидзе нам были не указ; более они нас не пугали. Однако пальцы им в рот мы не клали, и, руководствуясь изречением „не будь сам плох, то поможет и Бог", создали группы самозащиты, обязав их круглосуточно патрулировать лагерь, не позволяя оставшимся в зоне стукачам контактировать со своими шефами, и решительно пресекая любые их попытки осуществить какую бы-то ни было провокацию для того, чтобы дать повод бериевцам под предлогом наведения порядка применить против нас оружие. Впредь даже начальник отделения не мог войти в зону без сопровождения наших патрулей. Действия Панюкова и Гоглидзе вынуждали нас быть бдительными. Мы понимали, чего может стоить нам малейшая оплошность. И, принимая меры предосторожности, имели на это свой резон. Благодаря этим мерам 1 июня в 5-ом отделении были остановлены стукачи, пытавшиеся поджечь продовольственный склад, и в этот же день в нашем 4-ом отделении была сорвана попытка устроить, всуе используя имя Шамиля, резню между чеченами и кубанскими казаками, а также попытка спровоцировать националистически настроенных украинцев на конфликт с поляками. В лагере то и дело ревел гудок котельной, оповещая об очередной вылазке стукачей, которые, точно клопы в наших бараках, не давали нам ни минуты покоя, и от них, как от клопов, не было иного спасения, кроме как подвергнуть дезинфекции весь лагерь. И хотя многие авторитетные лагерники были против такой общей дезинфекции, однако забастовочный комитет, принимая во внимание содержащуюся в действиях стукачей опасность, в связи с которой сотни людей могли стать жертвами спровоцированного произвола, принял решение вскрыть сейфы оперативных работников МГБ и ознакомиться с хранившимися в них досье. Для выполнения этого решения была создана специальная комиссия в составе Коваленко — юриста, моего земляка из Минска; Володи Недоросткова — экономиста из Саратова; Валентина Чистякова — инженера, кандидата в мастера по шахматам; Виктора Льва — кандидата технических наук; Демьяненко — бывшего заместителя министра иностранных дел Украины — людей компетентных и вместе с тем бывалых лагерников, хорошо знавших по чем фунт лиха. Ни один из членов данной комиссии не нуждался в дополнительных разъяснениях. Все они понимали важность порученного им дела и приступили к нему незамедлительно, зная, что при сложившихся в лагере обстоятельствах всякое промедление с выполнением этого дела — смерти подобно.

- 266 -
Всю ночь охраняемые группой Николишина эти люди копались в бумагах кума, скрупулезно исследуя каждую написанную строку. И когда под утро подытожили результаты своих исследований, у них дыбом встали волосы на голове, они отказывались верить тому, что обнаружили в бумагах и снова, и снова перепроверяли себя, но документы, как и факты — вещь упрямая. Ошибки не было. Каждый пятый лагерник оказался завербованным, имел в МГБ свою кличку и являлся стукачом, а каждый второй был оклеветан ложными доносами и значился на особом учете как опасный преступник. Такого открытия не ожидали ни члены комиссии, ни члены комитета. Все они были ошеломлены такой массовостью. И может потому не стали их показывать всем, как предписывал лагерный закон, а ограничились лишь тем, что троих, наиболее повинных в страданиях наших товарищей, провели по баракам, а потом выпроводили за зону, к их хозяевам. Всем остальным предложили написать покаяния, в которых подробно изложить, где, когда, кем и при каких условиях был завербован и какого содержания доносы от него требовали. В данных конкретных условиях членов комитета более беспокоило, как бы не предоставить генералу Семенову под видом спасения „честных" заключенных ввести в лагерь вооруженный конвой. Однако многие заключенные нас не поняли и подняли было бузу. Особенно усердствовали те, которые когда-то более других пострадали от стукачей. Эти последние не могли смириться с тем, чтобы некогда содеянное зло осталось безнаказанным. Они жаждали отмщения, и членам комитета пришлось немало попортить нервы, чтобы убедить не в меру горячих лагерников, что всякое отмщение в данный момент равнозначно самоубийству. Поначалу они и слушать не хотели ни о какой предосторожности. Но выдержка и принципиальная твердость комитетчиков в конце концов заставили их задуматься, а потом и согласиться с логично обоснованными доводами. Хотя, как показали последующие дни, многие из них остались при своем мнении, но выразили согласие с целью сохранить в лагере единство, без которого было бы невозможно противостоять МГБ и продолжать забастовку. Нам, членам комитета и им, поднявшим бузу, было очевидно, что без всеобщего единства невозможно будет говорить на равных с московской комиссией, которую все мы ждали и на которую возлагали большие надежды. Московская комиссия виделась нам как единственный шанс, умело используя который, мы сможем добиться восстановления справедливос-

- 267 -
ти. А поэтому, достигнув согласия с бузотерами и тем самым восстановив единство в лагере, мы приободрились и тотчас занялись подготовкой к встрече с ней.
Начиная со 2-го июня во всех бараках, рабочих бригадах и в комитете шло обсуждение наших требований, которые мы намеревались предъявить московской комиссии. Сами требования возражений не вызывали. Нас беспокоило иное, а именно: каким образом обосновать эти требования так, чтобы комиссия их не отвергла. Всем нам было очевидно, что творимый в стране и лагерях произвол является чистейшей воды геноцидом, развязанным против своего народа. Но никто из нас не знал, как эту очевидную истину довести до сознания комиссии и убедить ее в настоятельной необходимости покончить с произволом и освободить невинные жертвы этого геноцида. Это была задача со многими неизвестными, и решая ее, по баракам разгорелась громкая дискуссия. Но найти определенный ответ было непросто. Ясно лишь было одно. Выдвигая такое требование перед московской комиссией, мы в сущности намеревались требовать изменения внутренней политики государства. А чтобы комиссия не отвергла наше требование, необходимо было предоставить ей обстоятельные свидетельства о грубом нарушении законности в стране и произволе в лагерях.
Действуя с такой целью, мы обратились к бывшим ответственным работникам НКВД, которые находились в нашей зоне, написать о тех фактах преступной деятельности НКВД, к которым они лично были причастны. К чести этих бывших, никто из них нам в нашей просьбе не отказал. Такие свидетельства написали: Кричман — начальник отдела НКВД (при Ежове), Глебов — начальник секретно-политического отдела, Ананьев — начальник управления НКВД по Орловской области, Рудминский — начальник Вязьмолага, полковник Ершов — работник СМЕРШа.
Все они в свое время участвовали в создании ГУЛАГа, арестовывали людей, не отличая правого от неправого, определяя меру наказания — иногда соответственно указанию свыше, а чаще — по своему усмотрению. Особенно усердствовал Кричман. Это он по личному указанию Сталина арестовал члена Политбюро Бубнова, а потом проводил чистку в Наркомпросе, ВУЗах, школах, культурно-просветительных учреждениях — спасал народ от интеллигенции и тем самым содействовал его одурачиванию. Не менее Кричмана усердствовал и Ананьев. За его бытность на Орловщине на промышленных предприятиях обла-

- 268 -
сти не осталось ни директора, ни главного инженера — всех Ананьев отправил в места не столь отдаленные проводить сталинскую индустриализацию. На костях своих жертв Рудминский строил дорогу Москва — Минск, а Глебов возводил промышленные гиганты в Ростовской области. Все они знали многое, и их свидетельства являлись, на наш взгляд, документом исключительной важности. А чтобы убедить комиссию, что сегодняшние наши палачи нисколько не лучше этих бывших, было предложено всем заключенным, которые не знали за собой никакой вины, написать индивидуальные жалобы.
Действуя подобным образом, мы стремились встретить московскую комиссию не с пустыми руками. К тому же, как нам было известно, стремился и забастовочный комитет 5-го отделения, в состав которого входили: руководитель ОУН на Станиславщине — Михаил Морушко, профессор Павлишин, уроженец Львова Евген Горошко, полковник-фронтовик Павел Фильнев, китаец Петр Дикарев, инженер Семен Бомштейн. Не сидели сложа руки и в 1-ом отделении, где забастовочный комитет возглавляли старые опытные лагерники: Павел Френкель, Иван Касилов, Михаил Измайлов, Георгий Зябликов и др. В этом отделении по инициативе Френкеля было принято обращение в Президиум Верховного Совета и подготовлен документ „Почему мы бастуем?" Готовились к встрече с комиссией и женщины 6-го отделения и каторжане 3-го отделения.
Напрасно генерал Семенов и прибывший из Красноярска полковник (фамилию его не помню), выступая по радио, обращались к нашему благоразумию. В ответ на эти обращения мы поднимали бумажные змеи с листовками, призывая гражданское население Норильска поддержать нас в нашем правом деле. Мы были непреклонны в своем требовании. И, наконец, убедившись в нашей непреклонности, генерал Семенов вынужден был подать сигнал бедствия.
6 июня 1953 года из Москвы в Норильск прилетела полномочная комиссия в составе: председатель комиссии — начальник тюремного управления МВД полковник Кузнецов, члены комиссии — командующий войсками МВД генерал-лейтенант Сироткин и два члена ЦК — полковники Михайлов и Киселев, а несколько позже в Норильск прилетел зам. генерального прокурора — генерал-полковник Вавилов. В этот же день в Дудинке выгрузились два батальона краснопогонников специального назначения. Очевидно, комиссия не мир несла, а меч. Но мы были полны решимости принять и меч. Терять нам было нечего.

- 269 -
7 июня комиссия вела переговоры в 5-м отделении. Со стороны заключенных в переговорах участвовали Марушко, Фильнев, Бомштейн, Дикарев, Петрушайтис. Переговры длились около пяти часов и закончились временным согласием. В тот же день комиссия провела переговоры и в 6-ом женском отделении и с тем же результатом. 8 июня состоялись переговоры с заключенными 1-го отделения. Они продолжались чуть ли не полный день и закончились безрезультатно. Лагерники решили продолжать забастовку до полного удовлетворения их требований. И только 9 июня комиссия прибыла в наше 4-е отделение.
Обращаясь к нам по радио, полковник Кузнецов сообщил, что комиссия прибыла в Норильск по личному указанию Берии, который, по его словам, был очень обеспокоен нашим конфликтом с местными властями, и что в облегчение нашей участи отныне наш лагерь переводится на обыкновенный режим бытового лагеря ИТЛ — снимаются номера с одежды, решетки с окон, запоры с дверей, ограничения на переписку с родными, уменьшается рабочий день до 8 часов, предоставляются книги и газеты, разрешается пользоваться деньгами и приобретать продукты в коммерческом ларьке по общеустановленным ценам, учитывая последнее их снижение.
— По всем иным вопросам, — говорил Кузнецов, — комиссия готова провести переговоры с вашими полномочными представителями, которых вы пошлете, но не более шести человек.
А когда он умолк, тотчас распахнулись ворота и в их створе надзиратели поставили стол, покрыв его красной скатертью и двенадцать стульев — по шесть с каждой стороны. По одну сторону стола, метрах в пятидесяти от него, стояла цепь солдат, по другую сторону на таком же расстоянии — толпа заключенных, а между ними, у ворот, недалеко от стола стояли — генерал Семенов, начальник отделения Нефедьев и группа офицеров МГБ.
Стоял на редкость тихий погожий день. Залитая лучами полуденного солнца свободная площадка, что была между нами и солдатами, выглядела какой-то удивительно чистой, праздничной, хотя настроение у нас было не праздничное. Хотелось, чтобы все это побыстрее началось и определилось наше положение. Но минуты как назло тянулись медленно, точно время попридержало свой бег, испытывая наше терпение. И когда, наконец, из-за цепи солдат появилась московская комиссия во главе с Кузнецовым, все облегченно вздохнули и тотчас ей навстречу вышли наши представители — Грицяк, Недоростков, Гальчин-

- 270 -
ский, Мелень, Клятченко, Стригин и тут же следом за ними, уважив просьбу моих земляков и литовцев, вышел и я — седьмым, незваным гостем, которого на Руси считают хуже татарина и встречают не лучшим образом.
— Вы зачем пришли? — Уставился на меня Кузнецов, едва я подошел к столу. — Я приглашал только шесть человек.
         Пропустив эти слова мимо ушей, я попросил дать мне стул.
— Вы, что, русского языка не понимаете?! — Выкрикнул Кузнецов.
— Стул прошу! — В тон ему, повысив голос, повторил я свою просьбу. Кузнецов нервно дернулся и глазами окинул сидевших лагерников, как бы искал у них поддержки себе. Но лагерники поддержали мое требование.
— Хорошо. — Согласился Кузнецов. А когда принесли стул, недовольно буркнул. — Садитесь.
Но прежде чем сесть, я потребовал убрать с наших глаз генерала Семенова и майора Нефедьева.
Кузнецов вопрошающе покосился туда, где стояли Семенов и эмгэбисты, и недоуменно пожал плечами.
— Я не вижу смысла в этом требовании. По-моему, они нам не мешают.
— Жаль, гражданин полковник, что они вам не мешают. — Заметил я Кузнецову. И тут же заявил ему. — Как видно, ваша справедливость небезпристрастна. В таком случае у нас с вами откровенного разговора не получится, а возможно он и вовсе не состоится.
—Ну почему же? — Всполошился Кузнецов. — Вы неправильно меня поняли. Я только высказал свое соображение. Но если вам угодно... — И он резко повернулся и приказал Семенову и Нефедьеву уйти отсюда с глаз подальше.
Я был польщен. И, неотрывно глядя в спину уходящим начальникам, сел за стол.
— Наверное они здорово вас обидели. — Испытующе уставясь на меня, заметил Киселев.
— Да не обо мне одном речь. — Возразил я Киселеву. — Они обидели тысячи таких как я. Это оборотни. Волки в человечьем обличье. — И я рассказал комиссии о творимом здесь произволе, о БУРе, ШИЗО, режимной тюрьме, о садизме подонков, свирепствовавших с ведома и по указанию администрации, о физических и моральных страданиях работяг, о жестокости надзирателей, мученической смерти Слепого, Маньчжурца, Бурмистрова и

- 271 -
о многом другом, что видел своими глазами. Слушая меня генерал-лейтенант Сироткин то и дело качал головой и возмущенно восклицал: „Ах, сукины сыны! Что делали! Что вытворяли!" Качали головами и другие члены комиссии. А когда я закончил говорить, ко мне обратился генарал-полковник Вавилов.
— Скажите, — спросил он меня, — среди заключенных найдутся люди, которые письменно подтвердят все это, что вы сейчас рассказывали?
— Да, найдутся.
— Вы сможете, когда это понадобится, назвать нам их фамилии?
— С вашего разрешения, гражданин генерал, я хотел бы сейчас вручить вам такое письменное подтверждение.
И, встав из-за стола и повернувшись к толпе лагерников, я позвал Коваленко и тот незамедлительно явился и положил перед генерал-полковником Вавиловым увесистый пакет, содержавший 620 объяснительных записок бывших стукачей.
— Это, гражданин генерал, свидетельские показания секретных осведомителей МГБ, бывших в 4-ом отделении Горлага, — пояснил я Вавилову. И чтобы он не сомневался в достоверности этих бумаг, добавил: — Все эти показания написаны собственноручно, в порядке чистосердечного раскаяния.
— Разберемся. — Пообещал Вавилов. И вдруг как-то неожиданно и некстати обратился к Коваленко.
— Скажите, кем вы работали до ареста?
— Я юрист, гражданин генерал, — ответил Коваленко, — работал в Госарбитраже.
— А здесь в лагере, что делаете?
— Здесь я работяга, копаю котлован.
— Гм... — покачав головой, промычал Вавилов, но тут же снова испытующим взглядом уставился на Коваленко.
— Вы читали эти бумаги?
— Да, гражданин генерал. — Утвердительно ответил Коваленко и, не смущаясь генеральского взгляда, продолжал. — Это очень ценные бумаги. Мы вручаем их вам для возбуждения уголовного дела против администрации Горлага, многие офицеры которой, как свидетельствуют эти бумаги, являются агентами мирового империализма, пробравшимися в органы МГБ.
Вавилов криво усмехнулся и пытливо посмотрел на Кузнецова и других членов комиссии. Но те вели себя так, будто ничего особенного не услышали, и он, поняв, что „дуги гнут с терпеньем и не вдруг", последовал их примеру.

- 272 -
— Хорошо. — Сказал он. — Мы изучим ваши бумаги. — А когда, повинуясь его приказу, Коваленко ушел, льстиво заметил.
         — А вас голыми руками не возьмешь.
— Да и войсками тоже. — Как бы не поняв лести, заявил Стригин. Только многих людей порешите и на весь Союз шуму наделаете.
— Войсками вам никто не угрожает. С чего вы это взяли? — Возмутился Кузнецов. — Мы приехали облегчить вашу участь и это, как вы только что слышали, — не пустые слова.
— Но это пока еще и не дело. — Возразил Стригин. — В наших бараках, гражданин председатель комиссии, — обращаясь к Кузнецову, продолжал Стригин, — висят инструкции вполне определенного содержания, а они, как вам известно, имеют здесь силу закона. Вы в своем выступлении об этих инструкциях не сказали ни слова, так что получается, что слова ваши не согласуются с делом, это вроде тех обещаний, которым дураки рады.
— Я понял вас, — перебил Стригина Кузнецов. — Будут вам новые инструкции, будут.
— Позвольте узнать, когда они будут?
— Я думаю, этак через месяц. — Ответил Кузнецов. Но, заметив по нашим лицам, что такой срок нас не устраивает, тут же поправился. — А возможно и раньше. Это будет зависеть от того, как скоро мы вернемся в Москву и представим их в ГУЛАГ на утверждение.
— Но это опять только слова. — Разочарованно потиснул плечами Стригин. — Как нам убедиться, что вы сделаете так, как говорите? Да и вообще, станете ли еще делать, вот в чем вопрос? Где гарантии, что после вашего отъезда эти слова не развеет ветер и все здесь не вернется на круги своя?
Кузнецов молчал. Он явно не знал, как ему быть сейчас. Одно дело — объявить по громкоговорителю о переводе Горлага на облегченный режим, но совсем иное — удостоверить это документом за своей подписью. Он знал, что в случае чего такой документ мог стать свидетельством его преступной связи с врагами народа — неопровержимой уликой, при предъявлении которой не скажешь: „Я ни я, и подпись не моя". Кузнецов был опытным эмгэбистом и рисковать боялся. Он старался действовать так, чтобы и рыбки наловить, и ноги не замочить. В каждом конкретном случае, признавая наши требования справедливыми, он однако не решал их здесь на месте, сообразуясь со справедливостью, а то и дело ссылался на ГУЛАГ или на ведомство

- 273 -
Владимирова (внутренняя безопасность), обещая связаться с ними и добиться удовлетворения этих требований. В 5-ом и 6-ом отделениях ему удалось уговорить лагерников поверить его обещаниям. Но мы стояли на своем; мы отказывались верить ему на слово. И после тщетных обращений к нашему благоразумию ему стало очевидно, что если гора не идет к Магомету, то Магомету нужно идти к горе.
— Хорошо, — сказал он, поняв наконец, что другого выхода у него нет, — пусть будет по-вашему. Не станем мелочиться. Чтобы доказать вам, что наши слова с делом не расходятся, мы пойдем на превышение своих полномочий и в ближайшие дни дадим вам новые инструкции, скрепленные моей и членов комиссии подписями.
Сообщив нам такое свое решение, Кузнецов было предложил считать дискуссию по данному вопросу законченной. Но мы были себе на уме и с этим предложением не согласились.
— Погодите, гражданин председатель, — Остановил Кузнецова Недоростков. — Подводить черту еще рано. Любая инструкция только тогда будет чего-нибудь стоить, когда она полностью исключит возможность возрождения того произвола, который творился здесь, в Горлаге. Что толку нам от всех тех благ, которые вы предоставляете, если и дальше наша жизнь будет всецело зависеть от капризов начальника лагеря; если и впредь начальник лагеря с помощью надзирателей и взятых к себе на службу подонков будет бить нас, издеваться над нами, унижать наше человеческое достоинство, короче говоря, творить произвол как и раньше? Овчинка выделки не стоит. В том виде, как вы представляете нам эти блага, они выглядят не более как тот лакомый кусочек, который видит глаз, да зуб неймет. А мы, между прочим, — материалисты, мы все норовим попробовать на зуб; нам хочется не только видеть записанными свои права, но и пользоваться ими, и потому считаем необходимым, чтобы впредь заключенных в штат придурков зачислял не начальник, а мы сами. И это должно быть ясно оговорено в инструкции.
— То есть, — перебил Недоросткова Кузнецов, — вы настаиваете, чтобы мы разрешили вам самоуправление?
— Не совсем так. — Возразил Недоростков. — Мы лишнего не требуем. Мы добиваемся самой малости. Всего ничего. Только лишить администрацию лагеря возможности творить здесь произвол, используя для этого разного рода подонков, как это было раньше. Это законное требование.

- 274 -
— С вашей точки зрения, может быть. — Заметил Кузнецов. И тут же выпрямился и повернулся к Вавилову. — А что по этому поводу скажет нам прокурор?
Вавилов ответил не сразу. Он не ожидал, что Кузнецов так лукаво переложит свою ношу на его плечи и, услышав этот вопрос, сразу было от возмущения побагровел, но тотчас справился с собой и, подвигнутый желанием преподнести Кузнецову взаимный сюрприз, заявил, что в правовом отношении это наше требование вполне соответствует намерениям комиссии — пресечь произвол и создать для нас условия содержания более терпимые, чем прежде.
— Я думаю, — сказал Вавилов, — что, назначив себе начальников из своих людей, они потом будут стараться их не подвести и порядка в лагере станет больше.
Мнение Вавилова показалось членам комиссии логичным. Сообразуясь с ним, все они высказались за удовлетворение нашего требования. Особенно категоричен был Михайлов. В своих выводах он и мысли не допускал о какой-нибудь альтернативе этому мнению. И Кузнецову ничего не оставалось, как при плохом настроении изобразить на своем лице довольную улыбку.
— Вот видите?! — Воскликнул он. — Какая хорошая комиссия к вам прибыла. Что бы вы ни заявили — вам ни в чем нет отказа.
Но восклицание это эхом не отозвалось. Мы были тертыми калачами и предпочитали цыплят по осени считать.
— Не спешите, гражданин председатель, хвалить себя. — Одернул Кузнецова Клятченко. — При вашем положении быть до конца справедливыми не просто, тем более, что наши дальнейшие требования могут задеть честь вашего мундира.
— Любопытно. — Оживился генерал Сироткин. — Что же это за требования?
— Вполне законные и справедливые. — Пояснил Клятченко и положил несколько сложенных вместе листов наших требований на стол перед Кузнецовым. — Вот эти требования. — Сказал он. — Всего 18 пунктов, на которые мы желаем получить положительный ответ.
Кузнецов тут же взялся читать. Члены комиссии, подавшись лицом вперед, тоже вперили глаза в бумагу. Мы молча наблюдали за ними, пытаясь увидеть на их лицах отражение тех чувств, какие у них вызывало содержание тетради. Нам хотелось, чтобы нас по-человечески правильно поняли. Но лица были хмурыми и жесткими. Членам комиссии явно не нравился чита-

- 275 -
емый ими текст. Он раздражал их. Они нервно покусывали губы и то многозначительно переглядываясь между собой, то, бросая на нас косые взгляды, не то что отказывались понимать нас, но в наших требованиях находили оскорбительные для себя выпады. Наши требования задевали их за живое. Мы это видели и не удивлялись. Мы знали, что они, как и воры, не терпели, когда им в глаза говорили о порочности их ремесла и, как воры, тотчас впадали в амбицию, а при возможности и решительно пресекали говорившего. Не случилось исключения и на этот раз. Перевернув очередной лист, Кузнецов вдруг зло оттолкнул от себя бумаги и резко вскинул глаза.
         — Это какая-то галиматья. — Громко возмутился он. — Какая-то противоречащая общепринятым понятиям несуразица. Это черт знает что такое! Взять хотя бы ваш первый пункт. — Кузнецов открыл нужную страницу и забарабанил по ней пальцами. — Вот здесь вы пишите... читаю: „... лучшим выражением политики мира является полная реабилитация жертв войны". О чем это вы? — Он оторвал от тетради глаза и, испытывающе глядя на нас, продолжал. — Жертвы войны — это герои, которые, защищая Родину, положили свои головы или остались инвалидами. Какие могут быть еще жертвы войны? — Сверля нас пытливым взглядом, он недоуменно потиснул плечами. Но его тут же осек Гальчинский. — А еще, гражданин председатель, солдаты 41-го года —  герои, которые, сражаясь до последнего патрона, не позволили фашистским генералам осуществить блицкриг. Но которые из-за просчетов бездарных командиров, таких как маршал Кулик и другие, попали в окружение, а потом в плен и теперь содержатся здесь, в лагере и терпят за чьи-то чужие просчеты. Они — не мертвые и не калеки. Они — живые. Но у всех у них жизнь искалечена войной. Они жертвы войны. Не случись война и не попади они в плен, никто из них не сидел бы здесь.
— Их посадили не за плен. — Возразил Кузнецов. — К вашему сведению в нашем кодексе нет статьи, по которой можно было бы судить за сдачу в плен.
— О да! — Воскликнул Гальчинский. — Согласно приказа Сталина, который зачитывали в армии, — „русские в плен не сдаются". Пленных нет. Зачем же статья в кодексе?! — А пять миллионов солдат и офицеров, которые не решились стать самоубийцами и так или иначе оказались в плену, где они как мухи умирали из-за тех, кто заверял, что врага будем бить на его тер-

- 276 -
ритории и победим „малой кровью", „могучим ударом" — это не пленные, это — изменники Родины!
— Опять вы не то говорите. — Прервал Гальчинского Кузнецов. — Поголовно всех пленных мы изменниками не считаем. Мы судили только тех, кто сотрудничал с немцами. И здесь содержатся не жертвы войны, как вы пишете, а скорее жертвы своих преступных действий, совершенных ими во время войны против народа и советского государства.
Гальчинский поднял голову и вперил в Кузнецова взгляд:
— Тогда скажите нам, — спросил он его, — почему здесь, в лагере, на одного сотрудничавшего приходится десять ни в чем не повинных горемык?
— Это ваши досужие вымыслы. — Резюмировал Кузнецов.
— Нет, гражданин председатель, это не вымыслы. — Возразил Галчинский. — Это истина. И в этом нетрудно убедиться. Откройте дела бывших военнопленных и вы увидите, что почти все эти дела — чистейшей воды липа: вы не найдете в них уличающих фактов, ни сколько-нибудь обоснованных обвинений. Там одни тенденциозные измышления, сшитые белыми нитками. И мы просим отнестись к нашим требованиям с полной серьезностью. Мы требуем пересмотреть эти дела и за отсутствием состава преступления реабилитировать всех, чья вина не подтверждается фактами. И не только тех, которые ни с кем не сотрудничали, но и тех, которые сотрудничая, но не причинили своими действиями никакого ущерба ни людям, ни государству, чье сотрудничество было вынужденным и, в сущности, являлось фиктивным.
— Любое сотрудничество с врагом — это прямая измена Родине. — Констатировал Вавилов.
         Гальчинский тотчас перевел взгляд на Вавилова.
— Гражданин зам. генерального прокурора, — обратился он к нему, — пересматривая такого рода дела, вы не должны забывать, что проступок солдата или отдельного командира является всего лишь следствием той большой измены, в результате которой они оказались в плену или на оккупированной территории, в связи с чем были вынуждены терпеть такое, что не всякому человеку под силу вытерпеть.
— Вы говорите бездоказательные глупости. — Оборвал Гальчинского Вавилов.
— Бездоказательные глупости?! — Вскинулся Гальчинский и тут же протянул Вавилову папку с показаниями Шипова, Силина, Ершова и других бывших военных.

- 277 -
— Вот вам свидетельство компетентных людей.— Сказал он, отдавая папку. И, покосившись на Кузнецова, добавил, — Не останься армия без командиров, а заводы без инженеров, враг не смог бы продвинуться дальше старой западной границы.
Вавилов перелистал отданные ему Гальчинским показания и неожиданно спокойно, словно что-то хорошее шевельнулось в его душе, сказал:
— Хорошо. Генеральная и военная прокуратуры пересмотрят ваши дела. Но было бы лучше, чтобы каждый из вас подал индивидуальную жалобу.
— Мы согласны. — Ответил Гальчинский и, повернувшись к лагерникам, предложил им отдать комиссии жалобы. И люди один за другим стали подходить к столу и класть жалобы. Одни это делали молча, другие кидали короткие реплики.
Шебалков: „Если бы империалисты знали, что вы здесь творите — они всем вам повесили бы ордена".
Смирнов: „Нельзя более скомпрометировать идеи Ленина, как это сделали вы".
Леникас: „По сравнению с вами наш Сметона — ангел безгрешный".
Павлов: „Подумайте, кого вы наказываете. Посадив нас, вы наказываете наших детей. И дети вас не забудут".
Нагуло: „Вы хорошо работаете. Враги социализма могут быть вами довольны".
Членам комиссии было неприятно слышать эти реплики. Но они на них не отвечали. Они сделали вид, будто ничего не видят и не слышат. И, пропуская их мимо ушей, словно пустые, ничего не значащие фразы, в прежнем тоне продолжали с нами разговор.
Согласившись пересмотреть дела, Вавилов тут же предупредил нас, что ими при пересмотре будет учитываться не только наше прошлое, но и то, что мы собой представляем теперь и как ведем себя.
— Вам не по душе наше поведение, вы, наверно, хотели бы видеть нас другими? — Выразил догадку Стригин.
— Не поведение. — Возразил Вавилов. — Нам не нравится ваше нежелание идти в ногу со всем народом и в этом нам действительно хотелось бы видеть вас другими. Или мы здесь чего-то не понимаем. — Он пододвинул к себе наши бумаги и, отыскав соответствующий лист, ткнул в него пальцем. — Вот здесь во втором пункте своих требований вы пишете: „...мы считаем несов-

- 278 -
местимым называться последователями Ленина и содержать заключении старых большевиков, которые вместе с Лениным вершили революцию и создали советское государство".
          Прочитав этот абзац, Вавилов оттолкнул в сторону тетрадь и впился в нас глазами.
— Что это? — Повысил он голос. — Политическая слепота или это ваше официальное заявление, сделанное в защиту троцкистско-зиновьевско-бухаринского отребья, которое по воле народа мы содержим здесь, в лагерях?! Как прикажете понимать вас?
От таких слов нас всех передернуло. Но более других они задели Клятченко. Он вздрогнул, покраснел, будто от обидной пощечины, и, энергично вскинув голову, уставился на Вавилова,
— Отребье, говорите?! — Возмущенно выдохнул он ему в лицо. И тут же, дав свободу своему негодованию, продолжал. — Это шесть из семи членов Политбюро, оставшихся после Ленина, были отребьем? А вся партия?! — Из тех 400 тысяч, которые состояли в партии на время XII съезда, к 39-му году на свободе осталось не более пяти тысяч! И единицы остались из 240 тысяч, что были в партии на время XI съезда. И все эти сотни тысяч репрессированных вами членов ленинской партии вы называете отребьем, а себя коммунистами?!
— Что же в этом возмутительного? — Перебил Клятченко Михайлов. — История знает немало примеров, когда сторонники какой-нибудь идеи впоследствии становились ее ренегатами. Например, Каутский и лидеры 11-го Интернационала.
Клятченко резко обернулся к Михайлову.
— Ваш пример некстати. — Заявил он ему. — Каутский и лидеры II Интернационала — это крохотная группа, порвавшая с подавляющим большинством. Но чтобы почти вся, целиком партия... — таких примеров история не знает. В данном случае уместно назвать ренегатами оставшихся, которые не разделили общей участи партии и теперь в страхе за собственное благополучие возводят небылицы на бывших своих товарищей.
— Вы заблуждаетесь! — Вскинулся Михайлов. — Вам подсунули вымышленные цифры, и рассуждения ваши более чем клеветнические. Партию никто не трогал. Ленинская партия жива и ее преступно отождествлять с той жалкой группой ренегатов, которые? сколотив правотроцкистский блок? стали нашими врагами и как таковые были репрессированы.
Клятченко недоуменно пожал плечами.
— Я удивляюсь вам. Неужели вы никогда не задумывались над тем, как это могло случиться, что вчерашние вожди партии,

- 279 -
соратники Ленина, сразу же после его смерти вдруг ни с того ни с сего сделались врагами?!
— Они сами это признали. — Ответил Михайлов. — Я читал материалы судебного процесса и не верить этим материалам нет никаких оснований.
— Тогда прошу вас ознакомиться вот с этими материалами. — Клятченко раскрыл папку и, вытащив из нее показания Кричмана, Ананьева и других, подал их Михайлову и тут же пояснил:
— Это свидетельства бывших ответственных работников НКВД из аппарата Ежова, которые непосредственно фабриковали те материалы, что вы читали.
— Интересно. — Отозвался Михайлов, принимая бумаги.
— Ас цифрами, — продолжал Клятченко, — вам придется самим разобраться. Обратитесь в партархив и, если обнаружится, что эти наши цифры — не вражеский вымысел, то советую, чем попусту на зеркало сердиться — не лучше ль на себя оборотиться и спросить себя: „Кто вы и с кем?" И при затруднении с ответом вынести этот вопрос на обсуждение в ЦК.
— Вы стало быть, как я вас понял, себя преступниками не считаете и требуете реабилитации всех бывших оппозиционеров? — Высказал догадку Киселев.
—Вы правильно нас поняли. — Пояснил Клятченко. — В нашем требовании ясно сказано, что репрессии, которые были применены против старой партии, мы рассматриваем как контрреволюционную акцию, совершенную с преднамеренной целью.
— Какой именно целью? — Подался вперед к Клятченко Кузнецов.
— А вот вы в этом и разберитесь, кому и почему мешала старая партия. — Ответил Клятченко. — Я только осмелюсь заметить, что тот социализм, который у нас строится, очень слабо согласуется с человечностью. Возьмите, например, такие параллели: добровольная кооперация в сельском хозяйстве и насильственная 100% коллективизация; разумное соблюдение экономических законов развития общества и грубый волюнтаризм; свобода слова и совести и сотни тысяч осужденных за антисоветскую агитацию; народная власть и всенародный страх перед властью.
— Какой абсурд! — Воскликнув, прервал Клятченко генерал Сироткин.
— Вы почему-то все представляете в каком-то перевернутом виде и обязательно черном. А сами, между прочим, называя себя ленинцами, ратуете за реабилитацию националистов, которых Ленин считал нашими злейшими врагами.

- 280 -
— Что поделать, гражданин генерал. — Развел руками Недоростков. — Наши представления являются отражением объективной действительности. И очень жаль, что вы никак не можете понять этот постулат материалистической философии, руководствуясь которым мы требуем реабилитировать не только националистов, но и заключенных любых воззрений, которые не переступили закон действием и тем самым не имеют в объективной действительности улик, неоспоримо подтверждающих предъявленное им обвинение. Вопреки вам мы считаем абсурдом судить человека только за то, что он думает не так, как думают представители власти.
— И особенно, — уточнил Женя Грицак, — того человека, который до своего ареста не слышал ничего путного об этих арестовавших его властях и доподлинно не знал, ни какому Богу воны молятся, ни чего добиваются.
Грицак вызывающе посмотрел на членов комиссии и, видимо, решив, что они этих его слов не понимают, тут же принялся доказывать им свое алиби:
— Я родом из Станиславщины, — пояснял он комиссии. — До 39-го року у нас хозяйнувалы поляки, которые считали нас людьми другого сорту. Це оскорбляло наше национальное чувство. Мы не могли с цим помириться. Нам хотелось жить, як и всим людям, быть равными с другими народами, бачити свою Украину самостийной и цветущей, и ОУН стала выразителем наших мрий. Мы встали пид ее прапор, бажая счастья свойму народу. Це разве преступление?
— Ваши выступления против панской Польши никто вам в вину не ставит. — Возразил Кузнецов.
Грицак бросил на Кузнецова пытливый взгляд и нахмурился.
— Воно-то вроде так, — сказал он после секундной паузы, — да только не зовсим. Разом з выступлениями против поляков развивалась и крепла ОУН и лучшие сыны Западной Украины становились националистами, що вы потом и поставили им в вину, за що потом и приняли их за своих злейших врагов, якими и теперь считаете. Хотя не можете не розуметь, що воны врагами стали, исходя из самых благородных намерений. Да толко вы це в расчет не взялы. Що вам до их почуття? — Вы опричь себя ничего не слышите и рубите под корень все, що не фактычно кривое, а выглядат таким с вашей точки зрения. Вы пришли в чужой дом со своими порядками, а когда хозяева запротэстовалы, вы выкинули их вон з уласнай хаты. И це считаете справедливым?

- 281 -
Выслушав Грицака, Кузнецов укоризненно качнул головой.
— Вы напрасно возмущаетесь. — Заметил он Грицаку. — В своей судьбе вам некого винить, кроме самих себя. Вас подвела иллюзорная идея, порочное желание создать самостийну Украину. Одолеваемые этой идеей, фанатично предавшись ей, вы потеряли голову и не увидели разницы между нами и польскими панами. Вам изменило чувство реальности. И когда трудящиеся Западной Украины — подлинные хозяева своей земли — встречали нас хлебом-солью как освободителей, вы, как вурдолаки, подались в лес, организовали банды и, в сущности, выступили против того народа, защитниками которого мнили себя. Вы стали вроде оборотней, стали мешать народу строить новую жизнь. Вы деградировали. И нам, чтобы обезвредить вас, ничего не оставалось, как, выражаясь вашими словами, „Выкинуть вас вон з уласной хаты". Такая репрессивная мера, принятая нами против вас, была безусловно жестокой, но справедливой. Вас осудили не за благородные намерения, а за преступные действия, совершенные против украинского народа. Жаль, что вы этого никак не хотите понять.
— Почему не можем? — Воскликнул Грицак. — Мы не диты. Мы все можем. Будь це сказанное вами правдой, мы, наверное, поняли бы. Ничего здесь мудреного нет: натворил делов — отвечай. Но як нам розуметь, колы вот здесь в лагере на одного, который був в лесу, приходится двадцать таких, которые ни в лесу не булы, ни к ОУН ниякого отношения не имели? А кто нам скажет за що сидят ция, которые бежалы в лис не для борьбы с народом, як вы кажете, не бандитизмом заниматься, а из страху, щоб не попасть вам под горячую руку и не загреметь в Сибирь? Которые, будучи в лесу, сидели тихо в норах, пережидая лиху годыну? И большинство ОУНовцев вины за собой не мае, опричь своих поглядев. Скажите, вы назовете преступником того мужика, который не будучи знакомый з вами, но зная от людей, що вы чоловик поганый, старается держаться от вас подальше, а при зустричи на дорозе предпочитает шмыгануть от вас в лис? Конечно, нет. Разумному человеку такое и в голову не прийде, разумный чоловик только усмехнется такому пустому страху. А як же вы поступили? Як нам все це понять? Выходит вы за народ только на словах, а на самом деле...
— Вы пользуетесь неверными данными. — Возразил Кузнецов. — Возможно кое-какие ошибки и были допущены, кто из нас без греха, но чтобы в таком количестве...

- 282 -
— Що тут варожиты. — Стоял на своем Грицак. — Вы — полномочные власти, вам и карты в руки. И колы вы взаправду намерены восстановить справедливость, то вам не слид оспаривать це наше требование. Воно законно. Мы просимо освободить людей, которые булы осуждены за участие в националистычных движениях, но которые никого не убивалы, не грабилы, не учинялы диверсий чи якого вредительства. А за погляды — пробачьте. Нам других негде було взяты. Мы не являлись гражданами СССР, советских университетов не кончали, марксизму-ленинизму не обучались.
— Мы исправим свои ошибки, — пообещал Кузнецов.
— Однако, — уточнил обещание Кузнецова Вавилов, — мы не станем пересматривать дела тех националистов, которые хотя и не совершили уголовного преступления, но будут продолжать упорствовать в своих прежних взглядах.
— Опьять за гричку гроши! — Выкрикнул Грицак. — Мы, як вы разумете, не повинны в цих взглядах.
— Сочувствуем вам, — ответил Вавилов. — Однако это обстоятельство не делает ваши взгляды, а следовательно, и вас самих менее враждебными.
Грицак судорожно подался лицом к Вавилову и принялся доказывать ему абсурдность такого правопорядка, при котором любое инакомыслие считается преступлением, но вскоре, увидев загоревшиеся в глазах Вавилова злые огоньки, понял, что он напрасно расточает перед ним свое красноречие и обратился к нам, своим товарищам.
— Люди добрые, що ж получается?! — Выходит, что в угоду тьому порядку, от якого всим нам тошно, мы должны заявить, що булы не правы, а це буде означать, що мы не добиваемось восстановления справедливости, а як преступники, просимо для сэбе снисхождения. Воны хотят щоб мы признали, що невинные люди наказаны правильно, разве только чуточку жестоко. У нас, бачыте, поганые мысли в голови... — И снова повернулся к Вавилову. — Це произвол! — Заявил он, вызывающе глядя Вавилову в лицо. И тут же, переведя дыхание, хотел было еще что-то сказать, но его на полуслове остановил Михайлов:
— Как вы разговариваете? — Грубо одернул Грицака Михайлов. Но когда Грицак прикусил язык, он тотчас примирительно заметил ему: — Нельзя так. Эмоции здесь неуместны. Ваши требования сложнее, чем вы думаете, и на повышенных тонах их не решить. Тем более, что комиссия не все может. Мы вправе решать только в пределах установленного законом порядка.

- 283 -
— Чем же наши требования не согласуются с этим порядком? — Спросил Мелень, щуря глаза и морщиня лоб.
Михайлов на минуту задумался, а потом пристально посмотрел на нас и выпрямился:
— Рассуждая чисто по-человечески, вы, безусловно, правы. — ответил он. — Но исходя с классовых позиций, сообразуясь с интересами безопасности нашего государства, этого сказать нельзя. Все не так просто. — И снова прищурив глаза, обвел нас пристальным взглядом. — Даже очень непросто. — Заключил он после небольшой паузы. И тут же принялся объяснять. — Вы подумайте сами, — убеждал нас Михайлов, — когда вы говорите об ошибках, допущенных в отношении некоторых из вас, и требуете реабилитировать ошибочно осужденных — это ваше требование мы не оспариваем. Оно будет удовлетворено; прокуратура и Верховный суд пересмотрят дела. Но когда вы требуете признать ошибочно осужденными тех из вас, которые не разделяют наших взглядов и, следовательно, являются нашими идейными противниками — это уже ария из другой оперы. Такое требование правоохранительные органы удовлетворить не могут. Оно не согласуется с осуществляемой у нас диктатурой пролетариата, которую эти органы призваны укреплять, но не реформировать. МГБ и прокуратура не вправе отменять существующие законы, чего вы, в сущности, добиваетесь. Это не их правовая функция. Единственное, что может сделать наша комиссия в удовлетворение таких ваших требований — это, если на то будет ваше согласие, передать их ЦК. Ничего другого предложить не можем, разве что посоветовать — быть благоразумными и хорошо подумать над тем, что сказал вам зам. генерального прокурора. Он не зла вам желал.
Выслушав Михайлова, нам стало очевидно, что от этой, присланной Берией комиссии, более ждать нечего. Михайлов недвусмысленно дал понять, что полномочия комиссии строго ограничены, и она сверх этих полномочий ничего решать не станет. Продолжать дальше вести с ней дискуссию не имело смысла. Более она ничего не могла сказать по существу предъявленных требований, кроме того, что уже сказала. Перед нами встала дилемма, как быть: или довольствоваться клоком шерсти с паршивой овцы, или отказаться признать эту комиссию и потребовать комиссию ЦК, которая была бы менее пристрастна, чем бериевская. Второй возможный ответ выглядел предпочтительней. Однако, видя перед собой густую цепь стоящих за воротами солдат МВД и понимая,

- 284 -
что их доставили сюда, за тридевять земель, не для праздничного парада, мы, на коротке обсудив предложение Михайлова, посчитали, что лучше иметь синицу в руках, чем журавля в небе. Мы не стали рисковать и решили, что ЦК, получив наши требования из рук своих членов, непосредственно участвовавших в переговорах с нами, и без того будет вынужден вмешаться в дела МГБ, тем более, что капитулировать мы не собирались. Наше согласие с предложением Михайлова было своего рода тактическим маневром. Заимев в руках синицу, мы все же не выпускали из виду журавля. Конечной целью была свобода. И хотя данная комиссия всего лишь предложила свое посредничество в достижении этой цели, мы, однако, заявив ей о нашем согласии с таким ее предложением, надежды не теряли. Оставаясь верными себе, считали, что своего не упустим. И когда Кузнецов, подводя черту под переговорами, потребовал прекратить „волынку" и впредь выходить на работу — возражать не стали.
— Вот и хорошо. — Резюмировал генерал Сироткин. И тут же, ткнув пальцем в развевавшийся над первым бараком черный флаг, выкрикнул: — Да снимите вы этот флаг! Он всю душу нам выел.
Переговоры были закончены. Члены комиссии, а вслед за ними и наша депутация встали из-за стола.
— Прошу вас, — поднявшись, сказал Кузнецов, — информировать ваших товарищей о нашем разговоре, ничего не убавлять и не прибавлять к тому, что было сказано.
— У нас к вам такая же просьба. — Ответил я Кузнецову. -Докладывая о нас своему руководству, передайте, пожалуйста, что, если оно в течение месяца, сообразно с законом, не удовлетворит наши требования, мы более молчать не будем, предпочтем смерть рабскому прозябанию.
— Это что — угроза? — Уставился на меня Вавилов.
— Это вопль отчаяния.
Вавилов пренебрежительна махнул рукой и первым пошел из лагеря. Не стали более задерживаться и остальные члены комиссии. Последним, одарив нас сочувственным взглядом, ушел Киселев. Сразу по его уходу я вскочил на стол и, попросив лагерников подойти поближе, проинформировал их о содержании и результатах наших переговоров с московской комиссией. Выслушали меня молча. Люди отнеслись к услышанному, как к чему-то должному. Никто не высказал ни одобрения, ни осуждения.
12 июня состоялся развод. 4-ое и 5-ое мужские отделения Горлага и 6-ое женское вышли на работу. Но не все в Норильске посту-

- 285 -
пили так же, как мы. В 1-м и 3-м отделениях Горлага, а также 9-м Нориллага заключенные требовали открытого суда над убийцами и произволыциками, и до удовлетворения этого требования отказались вести переговоры с данной бериевской комиссией. Ни уговоры, ни обещания не помогли. Они стояли на своем. Над этими зонами по-прежнему развевались черные флаги. Некоторые в наших отделениях восхищались таким упорством и самобичевали себя за соглашательство. Но большинство осуждало это упорство. Большинству оно казалось неоправданным и хуже того, излишне рискованным; большинство считало, что абсурдно требовать, чтобы ворон ворону глаз выклевал, что в данной конкретной обстановке не было альтернативы тому решению, которое мы приняли, руководствуясь трезвым расчетом. Однако вскоре исключительной важности новость взбудоражила лагерь, и многие из этого большинства заговорили иначе. Такой новостью было известие о забастовке в Воркуте, полученное днем 13 июня. Из достоверного источника нам вдруг стало известно, что заключенные Речлага отказались выходить на работу и повиноваться лагерной администрации, возглавляемой генералом Деревянко, и что туда для переговоров с ними вылетели: Генеральный прокурор Руденко и начальник ГУЛАГа генерал-лейтенант Долгих. А несколькими часами позже из того же источника мы узнали о волнениях в Кенгире. Радость наша была неописуемой. Работяг словно подменили. Они решили, что это начало конца их мучений. И, полагая, что им теперь и сам черт не страшен, прекратили работу. Умолкли отбойные молотки, застыли кран-дерики, перестали вращаться бетономешалки. В стихийном порыве люди душой потянулись к тем своим товарищам, которые продолжали забастовку. Они рвались что-то делать, жаждали как-то проявить себя, чтобы в МГБ поняли, что все мы здесь, в лагерях, заодно и лозунг у нас один: „Свобода или смерть". Такое же рвение начали высказывать и некоторые авторитетные лагерники. Многие из тех, кто еще давече утром не видел альтернативы нашему решению, теперь считали его штрейкбрехерским, требовали отказаться от него и снова поднять черный флаг. Громче прежнего повысили голоса сторонники решительных действий. Игнорируя всякую реальность, они пошли еще дальше: точно щука, попавшая в реку, почувствовали себя в родной стихии и, солидарно взаимодействуя с этой стихией, призывали заключенных готовиться к прорыву зоны.
         — С такими людьми, как вы, — Кричал Жиленко, обращаясь к работягам, — мы не только Норильск, Красноярск возьмем!